Наверное, мне снилось что-то еще, но этих снов я не запомнил.
Я проснулся, уже по-настоящему, буквально через пару минут. Солнце светило мне прямо в лицо. Я проснулся один, рядом не было никого. Только алый цветок лежал на подушке. Сейчас я держу его в руке. Цветок похож на орхидею, хотя я не особенно разбираюсь в цветах. И еще у него странный запах: солоноватый и женский.
Наверное, его оставила Бекки, когда уходила. Пока я спал.
Уже совсем скоро мне надо будет вставать. Вставать с этой постели и продолжать жить.
Интересно, увидимся ли мы снова когда-нибудь? Я вдруг понимаю, что мне все равно. Чувствую смятую простыню под боком, чувствую, как воздух холодит мне грудь. Мне хорошо. Мне действительно хорошо.
Я вообще ничего не чувствую.
ЖИЗНЬ МОЯ
My Life
Перевод. Н. Эристави
2007
– Жизнь моя? Черт подери, не такая она штука,
О которой стоит болтать. Господи Боже,
В глотке-то как пересохло...
Выпить?
Ну, ежели ты угощаешь, а на дворе – жарища,
То – почему бы и нет? Запросто. Только – немножко.
Пивка вот – оно бы неплохо, ну и стопарик виски
выпить в жаркий денек – самое то!
Только – одна проблема:
когда я пьян, вспоминать начинаю. А вспоминать,
– понимаешь! –
не больно-то мне приятно.
Прикинь вот – моя мамаша. Баба как баба была,
Но никогда я бабой ее не видел.
Фотки до операции – видел, правда.
Она твердила – парню, мол, нужен отец.
А мой папаша, мерзавец, ее бросил.
Как только прозрел.
А как он прозрел?
Ему на башку – прикинь! – бирманский котяра свалился,
Выпрыгнул этот кошак из окошка хозяйской квартиры –
И вниз сиганул. С тридцатого, черт, этажа, –
Да прямо отцу по башке. И, заметь, шибанул его
Точнехонько в то место,
Что отвечает за зренье. Чудо – и только!..
Кот-то? А что – кот? Отделался легким испугом
И почесал по делам своим, по кошачьим.
Правду небось говорят – кошки
Приземляются
на все четыре лапы...
Ну, так я про папашу. Прозрел он, значит,
И заявляет мамаше – я, дескать, считал,
Что в жены беру не тебя, а твою сестрицу-двойняшку.
А та сестрица на мамочку вовсе была не похожа,
Но – вот ведь каприз природы! – по голосу их
Мог спутать хоть сам Господь всемогущий.
Судья дал развод без слова – закрыл на пробу глаза
И сам голоса различить не сумел!
Стало быть, из суда мой ублюдок-папаша
Вышел свободным, как ветер. Но – вот незадача!
Прямо на улице насмерть его зашиб
Сгусток дерьма, что свалился прямехонько с неба.
Болтали в народе –
Дескать, выпало это дерьмо из сортира на самолете.
Правда, анализ химический – тот показал другое:
«Фекальные массы содержат в себе элементы,
Неизвестные нашей науке».
Газеты – те прямо сказали:
Не обошлось без пришельцев!
Историю эту, понятно, тут же замяли.
Папашино тело забрали для экспериментов.
Ребята в штатском нам выдали справку.
Но не прошло и недели, как надпись на ней испарилась.
Я думаю – дело в чернилах, но речь-то сейчас не об этом...
Ну, вот. Тогда-то моя мамаша и стала думать,
Что, дескать,
парнишке нужен мужчина в доме.
А коли нет мужиков походящих – сама она
Стать мужиком готова!
Она скорешилась с доктором этим,
И после того, как пара их победила на чемпионате
По подводному танго,
Лекарь сменил ей пол забесплатно.
Я, когда рос, все папою звал мамашу. –
Не знал ничего, прикинь!
Не, больше со мной ничего интересного не было вроде.
Хлопнуть еще? Ну, за компанию разве?
Ага, еще по пивку, – и не забудь мой виски.
Двойной? Пожалуй. Не, я вообще-то не пью,
Просто – такая жарища, тут и непьющий
Пропустит стаканчик-другой для здоровья...
В такой вот жаркий денек
Жена моя рассосалась.
Ага, я тоже читал, как люди
Взрываются сами собой. Спонтанное возгоранье!
Но Мэри-Лу – так супругу мою звали – тут дело другое.
Я, помню, ее повстречал в то утро,
Как вышла она из комы.
Семьдесят лет, прикинь, проспала – не состарилась даже
на день.
Дикие все-таки штуки молнии шаровые
с людьми вытворяют, точно?
И ведь народ весь на той подводной лодке
Тоже заснул и стареть перестал – не только моя Мэри-Лу.
Мы уж женаты были, – а, помню, она
Все так же их навещала,
Сидела с ними в больнице, в их спящие лица глядела...
Я-то? Да я дальнобойщиком был тогда.
...Жили отменно. Ей те семьдесят лет –
Что были, что нет. И вот тебе истинный крест –
Не водились бы призраки в той машине с тральной
(Хотя – какие там призраки, демоны это были).
Была б она и сейчас со мною. Демоны, знаешь,
Душою ее завладели. А где нам взять
Хорошего экзорциста? Нашли одного –
Так он домовым оказался откуда-то из Утрехта,
И даже священником не был. Хотя при полном параде –
Книжка, свеча, колокольчик...
И вот ведь одно к одному –
в тот день, как моей Мэри-Лу тело,
под властью духов подлючей машины стиральной,
в мыльную воду вдруг обратилось,
– прикинь! – у меня грузовик сперли.
Тогда и свалил я из Штатов. Скитаюсь теперь по свету...
Такая тощища – скулы свернуть охота.
Раз только вот... черт, никак всего не припомню.
Ну, и жарища – прямо всю память отшибло.
Еще по одной? Пожалуй...
ПЯТНАДЦАТЬ РАСКРАШЕННЫХ КАРТ ИЗ КОЛОДЫ ВАМПИРА
Fifteen Painted Cards from a Vampire Tarot
Перевод. М. Немцов
2007
0Дурак[238]
– Чего надо?
Вот уже месяц молодой человек приходил на кладбище каждую ночь. Наблюдал, как луна омывает своим ледяным светом холодный гранит и свежий мрамор, мох на старых каменных плитах и статуях. Вглядывался в тени и смотрел на сов. Созерцал влюбленные парочки, пьяниц и подростков, нервно петлявших среди усыпальниц, – всех, кто оказывался на кладбище в ночную пору.
Днем он спал. Кому какое дело? В ночи же он стоял один и дрожал от холода. Ему казалось, что стоит он на краю пропасти.
Голос раздался из тьмы, окружавшей его, зазвучал у него в голове и вне ее:
– Чего надо? – повторил голос.
Молодой человек подумал, осмелится ли он повернуться и глянуть, и понял, что нет.
– Ну? Ходишь сюда каждую ночь, сюда – где живым не место. Я тебя видел. Чего тебе?
– Я хотел встретиться с вами, – ответил молодой человек, не оборачиваясь. – Я хочу жить вечно. – Голос его при этих словах дрогнул.
Шаг с края пропасти сделан. Возврата нет. Он уже воображал, как острия клыков вонзаются ему в загривок, – пронзительная прелюдия к вечной жизни.
Начался звук. Низкий и печальный, словно гул подземной реки. Лишь несколько долгих секунд спустя молодой человек сообразил, что это смех.
– Это не жизнь, – произнес голос.
Он не сказал больше ничего, и через некоторое время молодой человек понял, что он на кладбище один.
1Маг[239].
У слуги графа Сен-Жермена[240] спросили, действительно ли его хозяину[241] тысяча лет, как об этом твердит молва.
– Откуда мне знать? – ответил лакей. – Я служу ему всего триста лет.
2Верховная жрица[242]
Ее кожа была бледна, глаза темны, а волосы выкрашены в цвет воронова крыла. Она появилась в дневном ток-шоу и объявила себя королевой вампиров. Оскалила перед камерами свои вылепленные протезистами клыки и вытащила на сцену бывших любовников, которые с различной степенью смущения признались, что она действительно пускала им кровь и пила ее.
– Но ведь вас можно увидеть в зеркале? – спросила ведущая. Хозяйка[243] шоу была самой богатой женщиной в Америке, а помогло ей в этом то, что она ставила перед своими камерами всяких уродов, калек и заблудших, чтобы они являли свою боль всему миру.
Женщину, похоже, это несколько задело.
– Да. Вопреки тому, что думают люди, вампиров можно видеть в зеркалах и телевизионных камерах.
– Ну, хоть это вы наконец поняли, дорогуша, – ответила хозяйка дневного ток-шоу. Но при этом накрыла микрофон рукой, так что в эфир слова эти так и не попали.
5Иерофант[244]
Се тело мое, – сказал он две тысячи лет назад. – Се моя кровь.
Единственная религия на свете, давшая то, что и обещала: жизнь вечную для всех своих приверженцев.
Некоторые из нас, живущих и посегодня, еще помнят его. И некоторые из нас утверждают, что он был мессией, а некоторые просто считают его человеком, наделенным особыми талантами. Да какая вообще разница? Кем бы он там ни был, мир он изменил.
6Влюбленные[245]
Умерев, она стала являться к нему по ночам. Он все больше бледнел, под глазами появились темные круги. Поначалу считали, что он ее оплакивает. А потом как-то ночью он исчез из деревни.
Было трудно получить разрешение на ее эксгумацию, но удалось. Наружу выволокли гроб, развинтили. А затем смогли оценить то, что обнаружили в ящике. На дне было шесть дюймов воды: все железо окрасилось темно-оранжевой ржой. В гробу лежали два тела: ее, разумеется, и его. Он разложился больше. Потом кто-то задался вопросом, как могли два тела поместиться в гроб, сработанный под одного. А особенно – если учитывать ее состояние, сказал этот любознательный; поскольку она, совершенно очевидно, была весьма и весьма беременна.
Поднялось некоторое смятение, поскольку, когда ее хоронили, беременность была не столь заметна.
Потом ее выкопали еще разок – по требованию церковных властей, до которых докатились слухи о том, что обнаружили в могиле. Живот ее был плосок. Местный лекарь сказал всем, что живот ей просто раздуло газами. Горожане глубокомысленно покивали в ответ – как будто действительно поверили.
7Колесница[246]
Генная инженерия в лучшем виде: создали породу людей, коя долетит до звезд. Людям этим нужны были невозможно длинные сроки жизни, поскольку расстояния между звездами велики; места в кораблях мало, поэтому запасы пищи должны быть очень компактными; они должны уметь обрабатывать местные ресурсы и собственным потомством колонизовать миры, которые откроют.
Родной мир пожелал колонистам удачи и доброго пути. Все упоминания о собственном местоположении из бортовых компьютеров, однако, стерли – просто на всякий случай.
10Колесо фортуны[247]
Куда вы девали доктора? спросила она и рассмеялась. Мне показалось, она вошла сюда десять минут назад.
Извините, ответил я. Я проголодался. И мы оба рассмеялись.
Схожу найду ее вам. сказала она.
Я сидел в кабинете врача и ковырялся в зубах. Немного погодя ассистентка вернулась.
Простите, сказала она. Должно быть, доктор просто вышла. Могу ли я назначить вам прием на следующую неделю.
Я покачал головой. Я позвоню, сказал я. Но впервые за тот день солгал.
11Справедливость[248]
– Это не по-человечески, – сказал мировой судья, – а потому не заслуживает человеческого суда.
– Ах, – вымолвил адвокат. – Но мы ведь не можем казнить без суда: имеются прецеденты. Свинья, сожравшая младенца, упавшего в ее хлев. Свинью признали виновной и повесили. Пчелиный рой признали виновным в том, что зажалил до смерти старика, и рой публично сжег городской палач. Дьявольскому отродью подобает точно то же самое.
Улики против младенца были неопровержимы. Вина его сводилась к следующему: женщина привезла младенца из деревни. Сказала, что ребенок ее, а муж у нее умер. Остановилась она в доме каретника и его жены. Старый каретный мастер жаловался на меланхолию и усталость – а затем его самого, его жену и их жилицу слуга обнаружил мертвыми. Младенец в колыбельке был жив – бледный, с широко распахнутыми глазенками. Губы и лицо его были измазаны кровью.
Присяжные определили малютку виновным вне всякого сомнения и приговорили к смерти.
Палачом служил городской мясник. На виду у всего города он разрубил младенца пополам, а куски швырнул в огонь.
Его собственный младенец умер несколькими днями раньше. Детская смертность в те дни была высока – явление тяжелое, но обычное. Жена мясника была безутешна.
Она уже уехала из городка – повидать сестру в большом городе, а через неделю к ней приехал и мясник. Втроем – мясник, его жена и младенец – были такой славной семейкой, что просто загляденье.
14Умеренность[249]
Она сказала, что она вампир. Одно я уже знал совершенно точно – врать она горазда. Это по глазам видно. Черные как угли, но прямо никогда не смотрят: пялятся на невидимок у тебя за плечом, за спиной, над головой, в паре дюймов у тебя перед носом.
– Ну и как на вкус? – спросил я. Дело было на автостоянке за баром. В баре она работала в ночную смену – готовила великолепные коктейли, но сама ничего не пила.
– Как сок V8, – ответила она. – Только не тот, где пониженное содержание натрия, а оригинальный. Или как соленый гаспачо.
– Что такое гаспачо?
– Это такой холодный овощной суп.
– Ты меня подкалываешь.
– Нисколько.
– Так ты, значит, пьешь кровь? Как я пью V8?
– Не совсем, – ответила она. – Если тебя от V8 начнет тошнить, ты можешь пить что-нибудь другое.
– Ну да, – сказал я. – Я на самом деле, не очень люблю V8.
– Вот видишь? А в Китае мы пьем не кровь, а спинную жидкость.
– А она на что похожа?
– Да ничего особенного. Бульон и бульон.
– Ты пробовала?
– Других знаю.
Я попробовал разглядеть ее отражение в боковом зеркальце грузовичка, у которого мы стояли, но было темно, поэтому наверняка сказать не получилось.
15Дьявол[250]
Вот его портрет. Посмотрите на эти плоские желтые зубы, на цветущее лицо. У него имеются рога, и в одной руке он держит деревянный кол длиною в фут, а в другой – свою деревянную колотушку.
Никакого дьявола, разумеется, не существует.
16Башня[251]
Построили башню из камня и яда.
Без доброго слова, без доброго взгляда,
– Озлобленный сдобен, кусачий укушен
(Гулять по ночам всяко лучше снаружи).
17Звезда[252]
Те, кто постарше и побогаче, идут вслед за зимой, наслаждаясь долгими ночами, когда удается их обрести. Все равно они предпочитают Северное полушарие Южному.
– Видите эту звезду? – спрашивают они, показывая на одну в созвездии Драко – Дракона. – Мы пришли оттуда. Настанет день, и мы туда вернемся.
Те, кто помоложе, презрительно ухмыляются, фыркают и над этим смеются. Но все равно – годы складываются в столетия, их одолевает тоска по тому месту, где они никогда не бывали; а северный климат утешает их, если Драко скручивается в вышине вкруг Большой и Малой Медведиц, возле самой льдистой Полярной звезды.
19Солнце[253]
– Представь себе, – сказала она, – если бы в небесах было что-нибудь такое, что могло б тебе навредить, возможно даже – убить тебя. Какой-нибудь громадный орел или что-нибудь. Представь, вот вышел ты наружу днем, а этот орел тебя сцапал... Так вот, – продолжала она. – С нами все точно так же. Только это не птица. А яркий, прекрасный, опасный дневной свет. Я его уже сто лет не видела.
20Страшный Суд[254]
Это способ говорить о вожделенье, не упоминая вожделенья, сказал он им.
Это способ говорить о сексе, о страхе секса, о смерти, о страхе смерти – а о чем еще можно говорить?
22Мир[255]
– Знаешь, что самое грустное? – спросила она. – Самое грустное: мы – это вы.
Я ничего не ответил.
– В ваших фантазиях, – сказала она, – мой народ – такие же, как вы. Только лучше. Мы не умираем, не старимся, не страдаем от боли, холода или жажды. Мы лучше одеваемся. Мы владеем мудростью веков. А если мы жаждем крови – ну что ж, это ничем не хуже вашей тяги к пище, любви или солнечному свету; а кроме того, для нас это повод выйти из дома. Из склепа. Из гроба. Из чего угодно. Вот ваша фантазия.
– А на самом деле? – спросил я.
– Мы – это вы и есть, – ответила она. – Мы – это вы, со всеми вашими продрочками и всем, что делает вас людьми. Вашими страхами, одиночеством, смятением... лучше ничего не становится... Но мы холоднее вас. Мертвее. Я скучаю по свету солнца, по еде, по тому, чтобы кого-нибудь коснуться, заботиться о ком-то. Я помню жизнь, помню, как встречалась с людьми как с людьми, а не как с источником пищи или объектом контроля. И я помню, каково это – что-то чувствовать, все равно что: счастье, грусть, что угодно... – Тут она замолчала.
– Ты плачешь? – спросил я.
– Мы не плачем, – был ответ.
Я же говорил, врать она мастерица.