абрезжил серенький лучик, и я поднялся к нему из тьмы, как всплывает на поверхность ныряльщик. Ко мне постепенно возвращалось сознание, я хоть и с трудом, но проснулся и оказался в сумеречном мире — между явью и сном. Я слышал голоса, ощущал поблизости движение, но мысли путались, и все виделось словно в тумане. Я различал только пятна света и тени. Наконец я сообразил, что тени движутся и одна из них склонилась надо мной.
— Nando, podés oírme? Ты меня слышишь?
Я разглядел очертания человеческого лица. Увидел темные волосы и карие глаза.
— Давай, Нандо, просыпайся!
Почему так холодно? И почему так болит голова? Я пытался сказать об этом, но губы не слушались. Тогда я прикрыл глаза и опять оказался в мире теней. Но, услышав другие голоса, открыл глаза снова. Надо мной расплывалось уже несколько лиц.
— Он пришел в себя? Он тебя слышит?
— Нандо, скажи хоть что-нибудь!
— Не сдавайся, Нандо! Мы с тобой!
Я попробовал заговорить, но смог только что-то хрипло прошептать. Тут кто-то склонился надо мной и сказал мне в ухо:
— Nando, el avión se estrelló! Caimos en las montañas.
Мы разбились, сказал он. Самолет разбился. Мы оказались в горах.
— Нандо, ты меня понял?
По тому, с какой настойчивостью были произнесены эти слова, я догадался, что мне сообщили что-то крайне важное. Но смысл слов я понять не мог. Реальность казалась далекой и туманной — как во сне. Долгие часы я пребывал в полузабытьи, но наконец сознание начало проясняться, и я стал различать окружающие предметы. Поначалу, когда я пытался прийти в себя, я никак не мог сообразить, что за круглые просветы плывут над моей головой. Теперь я понял, это — иллюминаторы. Я лежал на правом боку фюзеляжа, а кресла нависали надо мной. Под потолком обнажились какие-то трубки и провода, сквозь дыры в корпусе виднелись клочья обшивки. Внизу валялись обломки железа и пластика. Был день. Я лежал на продуваемом насквозь полу, согреться было нечем, и каждую клеточку моего тела пронизывал холод.
Хуже холода была только боль — пульсирующая, нестерпимая боль в голове, будто в мой череп забрался дикий зверь и разрывал все когтями, пытаясь выбраться наружу. Я дотронулся рукой до темени. В волосах оказались спекшиеся сгустки крови, а над правым ухом три рваные раны. Я нащупал острые края раздробленной кости и почувствовал что-то мягкое. Меня замутило: это мозг, мой мозг. Сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Тут я снова увидел над собой карие глаза и наконец узнал своего друга Роберто Канессу.
— Что случилось? — спросил я. — Где мы?
Роберто наклонился осмотреть мои раны.
— Ты был без сознания три дня, — сказал он тихо. — Мы и надеяться перестали.
Смысл сказанного ускользал от меня.
— Что со мной случилось? — спросил я. — Почему так холодно?
— Нандо, ты меня понимаешь? — сказал Роберто. — Самолет упал. Мы в горах. И выбраться отсюда не можем.
Верить в это не хотелось, но поверить пришлось. Я слышал вокруг слабые стоны, крики и наконец понял, что это стонут и кричат раненые. Они лежали повсюду — а те, кто мог ходить, ухаживали за ними.
— Ты понимаешь меня, Нандо? — снова спросил Роберто. — Ты помнишь, что мы летели в Чили?
Я закрыл глаза и кивнул. Я наконец выбрался из сумрака, и теперь ничто не скрывало от меня горькую правду.
1. До катастрофы
Была пятница, тринадцатое. Тринадцатое октября. Мы еще шутили, что в такой день не стоит лететь через Анды. Но то была шутка, и не более. Мы летели чартерным рейсом из Монтевидео в Сантьяго на «фэрчайлде»: «Старые христиане», наша команда по регби, направлялась на дружеский матч с одной из лучших чилийских команд. На борту были болельщики, друзья, родственники, в том числе моя мать Евгения и моя младшая сестра Сюзи. Они сидели через проход от меня, на ряд впереди. Полет должен был занять три с половиной часа, но из-за плохой погоды самолет приземлился в Мендосе, старинном городе к востоку от предгорий Анд.
Мы рассчитывали, что через пару часов полетим дальше. Но метеосводки ничего хорошего не сулили, и скоро нам стало понятно, что придется здесь заночевать. Мы решили не терять времени даром. Я с друзьями отправился смотреть мотогонки, а моя мать и Сюзи занялись исследованием местных сувенирных лавок. Они накупили подарков всем родственникам, друзьям и знакомым.
На следующее утро вылететь опять не получилось, и мы снова отправились гулять по Мендосе.
К часу дня мы были в аэропорту, но командир экипажа Хулио Феррадас и второй пилот Данте Лагурара еще не решили, летим мы или нет. Феррадас побеседовал с пилотом грузового самолета, только что прибывшего из Сантьяго, и был уверен, что наш «фэрчайлд» легко доберется до места. Но днем в Аргентине с предгорий поднимается теплый воздух, и, когда он встречается с холодным воздухом над заснеженными вершинами, обстановка в горах становится крайне переменчивой и нестабильной.
С другой стороны, оставаться в Мендосе мы не могли. Наш самолет принадлежал военно-воздушным силам Уругвая, а по аргентинским законам иностранным военным самолетам запрещено задерживаться в стране дольше чем на сутки. Феррадас и Лагурара должны были срочно принять решение: либо рискнуть и лететь в Сантьяго днем, либо возвращаться в Монтевидео.
Наше нетерпение росло. Мы были молоды, отчаянны и уверены в себе, и нас злило, что поездка срывается — как мы думали, из-за робости летчиков. В аэропорту мы встретили их криками и свистом. Теперь уже не узнать, насколько мы повлияли на их решение, но в конце концов Феррадас объявил, что мы вылетаем в Сантьяго. Это известие мы встретили бурной радостью.
«Фэрчайлд» вылетел из аэропорта Мендосы в 14:18 по местному времени. Справа от самолета, на западе, виднелись очертания аргентинских Анд. Я смотрел в иллюминатор на горы, протянувшиеся под нами, на их величественно-торжественные вершины, поражавшие своей мощью. Они простирались на север, юг и запад — насколько хватало глаз. Неудивительно, что в древности эти горы считались обителью богов.
Анды — вторая по высоте горная цепь планеты, выше их — только Гималаи. Между Мендосой и Сантьяго Анды достигают максимальной высоты, здесь находится Аконкагуа, гора высотой 7036 метров — всего на 1800 метров меньше, чем Эверест.
Лететь напрямик здесь было нельзя. Наши летчики проложили маршрут, уводивший нас километров на сто пятьдесят к югу от Мендосы — к Планчонскому ущелью, узкому коридору между горами, где мог пролететь самолет. Полет должен был продлиться полтора часа, и в Сантьяго мы предполагали успеть до сумерек.
Поначалу небо было безоблачным, и мы меньше чем за час долетели до Планчонского ущелья. Я сидел у окна по левому борту и видел, как равнинный ландшафт сменился сначала предгорьями, а потом горами. Остроконечные вершины напоминали черные окаменевшие паруса. По крутым склонам змеились узкие ледниковые долины, рассекая склоны на глубокие заснеженные коридоры — бесконечный лабиринт из льда, снега и камня.
Тут кто-то положил мне руку на плечо.
— Нандо, давай поменяемся местами. Хочу на горы посмотреть.
Это был мой друг Панчито, сидевший рядом. Я кивнул и встал. Тут кто-то крикнул:
— Нандо, лови!
Я мгновенно обернулся и успел поймать мяч, который кинули с задних рядов. Я отправил мяч дальше, а сам сел. Кругом все смеялись и болтали, расхаживали по салону, пересаживались с одного места на другое. В хвосте играли в карты с членами экипажа, в том числе и со стюардом, но, когда по салону стал летать мяч, стюард попытался навести порядок.
— Уберите мяч! — крикнул он.
Но мы были молоды, обожали регби и никак не желали угомониться. Наша команда «Старые христиане» считалась одной из лучших в Уругвае, и к турнирным матчам мы относились со всей серьезностью. Но в Чили мы ехали на товарищеский матч, считай, на каникулы, и в самолете настроение у всех было праздничное и беззаботное.
Многие из нас были знакомы больше десяти лет — с тех пор, как еще школьниками играли в «Стелла марис», частной католической школе для мальчиков. Школа находилась в ведении «Ирландских братьев-христиан». Братья-христиане считали, что главное в воспитании — не развивать интеллект, а учить вырабатывать характер, поэтому особое внимание уделялось дисциплине, смирению, уважению к окружающим. Чтобы развивать эти качества за пределами классных комнат, «Братья» не поощряли страсти к футболу, столь горячо любимому во всей Латинской Америке, поскольку считали, что эта игра воспитывает эгоизм и самовлюбленность, и хотели привить нам любовь к более суровой игре — регби. Поначалу игра казалась нам чужой, слишком жесткой, ей не хватало легкости и изящества футбола. Но «Христианские братья» были твердо уверены, что регби развивает те качества, которые необходимы истинному христианину: самоотверженность, терпение, самодисциплину и преданность.
Тренировки на поле за школой были долгими и суровыми: регби не просто игра, где требуются сила и напор, в регби важны стратегия, умение быстро принимать решения, ловкость и, самое главное, безграничное доверие. «Братья» объясняли нам, что, как только кто-то из игроков падает, он тут же становится «травой» — противники имеют полное право топтать его, как будто это просто кусок поля.
— Вы должны защищать товарища, — учили они, — если надо, жертвовать собой, чтобы укрыть его. Он должен знать, что может на вас положиться.
Для «Христианских братьев» регби было не просто спортом, это была модель порядочного поведения. Никакая другая игра не учила тому, что ради достижения общей цели приходится и бороться, и страдать, и жертвовать собой.
По-моему, суть регби проявляется тогда, когда на поле начинается обговоренная правилами свалка — «схватка». Мое место было во второй линии — я был «замком» и должен был стоять за присевшими игроками первой линии, просунув голову между ними и положив руки им на спины. Когда вбрасывали мяч, я должен был изо всех сил помогать протолкнуть схватку вперед. В какой-то момент напряжение становится почти запредельным: ноги у тебя вытянуты, тело практически распластано параллельно земле, и ты словно упираешься в каменную стену. Но ты упираешься в землю и не сдаешься. Порой это длится бесконечно долго, но если каждый стоит на своем месте и все делают общее дело, противник поддается, и вся эта куча- мала начинает продвигаться вперед. Удивительно то, что ты не понимаешь, до какой степени важны твои усилия, а до какой — усилия твоих товарищей. В каком-то смысле ты перестаешь существовать как отдельная личность: на краткий миг ты становишься частью чего-то огромного и очень мощного. Твои сила и воля растворяются в коллективной воле, и если все действуют в унисон, то команда толкает схватку с места и продвигается вперед.