выдумал казавшийся ему остроумным каприз, связанный с черной мастью, на досуге мог поразглагольствовать в самой общей форме о принципах развития животноводства, но не больше. Дальше он не знал ничего и не хотел знать. Разумеется, можно было бы обратиться к исторической памяти товарища Жмака, напомнить ему о наших предках, которые не только развивали, и весьма успешно, животноводство, но и сделали его предметом своего искусства, о чем свидетельствуют изображения диких и домашних животных во всемирно известных пещерах Альтамира (Испания), Три Брата (Франция), а также в нашем Чертомлыке на Днепропетровщине, в Солохе и Каменной Могиле на Запорожье, в Мизине и Баламутовке на Черниговщине, в Жаботине на Черкасщине, в Ромнах на Полтавщине, в Оксютинцах на Сумщине, в Незвиске на Ивано-Франковщине, в Бельче-Золотом на Тернопольщине и на знаменитой пекторали с Толстой Могилы на Днепропетровщине.
Будем снисходительны к товарищу Жмаку. Он не имел ни малейшего представления о своих далеких пращурах, не пробовал охватить взглядом всю свою землю, скромно ограничиваясь (но не довольствуясь, о нет!) той полоской земли, которую имел под ногами. Носил он обувь сорок четвертого размера — не слишком большую, но не очень и малую, но каждый согласится, что масштабы человека не зависят от размера его обуви. В степях пещер нет, поэтому товарищ Жмак мог спокойно прожить жизнь, не изучая пещерных рисунков, про пектораль и Чертомлык он, кажется, что-то слыхивал и даже, если бы напряг память, сумел бы нарисовать в своем представлении изображения домашних животных, которых разводили наши предки. Но что это за животные, какие они, зачем и каково их влияние на современную систему хозяйствования — этого он уже не сказал бы ни за что. Да и в самом деле, что нам те далекие, давно умершие животные? Лежат, стоят, бегут, пасутся — вот и все. Какое это имеет отношение к нашим задачам и к нашим потребностям?
Товарищ Жмак налетел на фермы в грозном ореоле требований, недовольства и даже угроз, его гремящая машина должна была восприниматься как огнепальная колесница карающего бога, все вокруг должно было бы трепетать от страха, расстилаться травой, припадать к земле.
Гай-гай! Все это происходило лишь в распаленном воображении товарища Жмака, разозленного тем, что он не пообедал и не поймал ни одного из веселоярских руководителей, чтобы сказать им свое представительское слово.
Нужно же было случиться, чтобы встретила Жмака мама Сашка. Когда мы сказали, что знания товарища Жмака не достигали глубин времен, то это можно было бы объяснить его необыкновенной озабоченностью временами нынешними. Но чем можно оправдать незнание товарищем Жмаком того факта, что мама Сашка, заслуженная доярка колхоза «Днипро» — родная мать председателя Веселоярского сельсовета Григория Васильевича Левенца? Тут ни объяснений, ни оправданий.
Итак, товарищ Жмак столкнулся (ох, какое же малолитературное слово!) с мамой Сашкой.
— Где ваш зоотехник? — открывая дверцу и выставляя из машины ногу, закричал Жмак.
— Здравствуйте, — сказала мама Сашка.
— Что?
— Здравствуйте.
— А-а. Приветствую вас. Добрый день. Вы здесь работаете?
— Работаю.
— Как ваши трудовые успехи?
— Да вроде бы ничего.
— Очень приятно. Очень. Но мне нужен ваш главный зоотехник. Как ее? Левенец?
— Да нет. У нас главный зоотехник Дарина Порубай.
— Порубай?
— Порубай.
— Как же это может быть? А мужем ее кто?
— Левенец.
— А она Порубай?
— Порубай.
— Слушайте, не морочьте мне голову! Вы кто такая?
— Я — доярка, Александра Левенец.
— Левенец?
— Левенец.
— Ага, значит, жена у Левенца не Левенец, а Порубай, а вы обыкновенная доярка, но Левенец. Тогда при чем же здесь вы?
— А я мать Григория Левенца.
— Председателя сельсовета?
— Ну да.
— А невестка ваша — главный зоотехник?
— Да вроде бы.
— Выходит, что же: семейственность на фермах развели?
Доярки начали собираться вокруг, посверкивая голыми икрами, поблескивая золотыми зубами.
— Девчата, слыхали?
— Семейственность, говорит…
— Позавидовал!
— Может, хочет дояром вместо мамы Сашки?
— Да разве это семейственность? Как теперь в газетах пишут?
— Двухнастия?
— А что же это такое? Две Насти или как?
— Не двухнастия, а двигнастия! Чтобы двигать там, где нет механизации…
Жмак, хотя и голоден, все же понял, что над ним насмехаются, и попробовал огрызнуться:
— Критиканствуете, а у самих золота полные рты!
— Так это же нам за вредность!
— Зубы от нашатыря рассыпаются!
— Побудьте с нами, у вас тоже посыпятся!
— И вам золото отпустят!
Окружили Жмака, шутливо подталкивая его круглыми боками, оттесняли от машины, деликатненько подталкивали, пока не оказался он в их, как когда-то говорили, рекреационной палате, то есть комнате для отдыха. Чисто, светло, на белых стенах плакаты на коровью тему, на столе цветы в горшочке, широкие скамейки зачем-то покрыты полушубками, на полу пестрые дорожки. Жмака усадили на кожух, смотрели на него, он смотрел на доярок, ждал, что предложат какую-нибудь кружку молока (он уже и не добивался бы, чтобы от черной коровы), но до молока как-то не доходило, в животе урчало, под ложечкой сосало. Жмак со зла пощупал кожух под собой, поморщился:
— А это зачем? План по шерсти выполнили?
— Да какой же вам план? — удивилась мама Сашка. — Это чтоб молодые садились.
— Молодые? При чем тут молодые?
— Обычай такой есть.
Жмак не знал обычая. Обычаи — это пережитки, а пережитки вредят, тормозят и разъединяют.
— Вы мне тут обычаями голову не морочьте, — заявил он, — а немедленно давайте сюда вашего главного зоотехника!
Тут автор очень пожалел, что кто-то отправил на пенсию доктора эрудических наук Варфоломея Кнурца: ведь только он мог бы объяснить товарищу Жмаку, что обычай усаживания молодых на овчину идет еще от мадленской эпохи, где созрело верование, что тотем рода имеет ближайшее отношение к плодовитости молодой пары. А известно же, что душа тотема сидит в шкуре, поэтому надо через прикосновение перенять его могучую силу.
А может, это и к лучшему, что нет в нашей истории Варфоломея Кнурца с его мудреными объяснениями? Ибо если бы товарищ Жмак услышал слово «тотем» и решил, что над ним подшучивают, — как тогда?
Доярок и автора спасла Дашунька. Никто и не звал ее — явилась сама, словно бы для того, чтобы смягчить сурового товарища Жмака своей красотой и обходительностью.
Здоровалась, будто и не здороваясь, приближалась и не приближаясь, кланялась, и в мыслях не имея кланяться, сплошные чары, одурь головы, мираж и фата-моргана.
«Сметану литрами поедает, — с нескрываемой завистью глядя на Дашунькино лицо, подумал Жмак. — Этого Левенца обкрутила и всех обкрутила, чтобы мужа сделали председателем. Ну!»
— Ведите на фермы! — кинул он Дашуньке, приподняв одно плечо выше другого.
— Веду!
— Вы мне разговоры не разводите, а ведите!
— А я и веду.
Она не шла, а летела. Земли не касалась. Такие ноги и такое все прочее, что так бы и липло к земле, а оно плывет у тебя перед глазами, как в цирке. Жмак даже запыхался и покрылся потом, спеша за этим странным видением. Ему с его головой вон где надо сидеть, а он по фермам навоз месит.
— Вот наши коровушки, — не без насмешки в голосе говорила Дашунька. Посмотрите-ка! Бока полные, хребты ровные. Шерсть гладенькая.
— При чем тут коровы? — возмутился Жмак. — Меня коровы не интересуют!
— А что же вас интересует?
— Развитие животноводства!
— Ах, ра-а-азвитие? — она покачала перед Жмаком спиной, бедрами и всем прочим и пошла, пошла, исчезая.
— Растел слабый! — крикнул Жмак вслед Дашуньке. — Коровы плохо доятся! В чем дело?
— А ни в чем, — легонько пожала она плечами. — И растел нормальный, и доятся хорошо, и все в порядке.
— Штаб по растелу создали?
— А они телятся и без штаба.
— Улучшением стада занимаетесь?
— Уже улучшили.
— Рацион выдерживаете?
— На научной основе.
— Резервы вводите в действие?
— Вводим.
— Передовой опыт распространяете?
— Распространяем.
— Повышенные обязательства взяли?
— Взяли.
— Перед трудностями не пасуете?
— Не пасуем. И коров пасем.
— Что?
— Молодняк тоже пасем.
— Как вы мне отвечаете?
— Как спрашиваете, так я и отвечаю.
Жмак хотел было еще к чему-то прицепиться, но не успел. Видение Дашуньки внезапно исчезло, а вместо этого на Жмака двинулось что-то темное, тяжелое, полновесное, как говорят украинские критики, накрыло его таким густым мычанием, что душа Жмака уменьшилась до размера горошины, покатилась в пятки, но зато уж там взорвалась страхом, и этот страх вмиг переметнул дебелое тело уполномоченного через высокую деревянную ограду. Ревело теперь по ту сторону ограды, дико гребло землю, тяжело дышало всеми адами этого и того света. Такого со Жмаком не случалось за всю его деятельность. Что ж это происходит?
— Слушайте! — закричал он Дашуньке сквозь ограду. — Что это за безобразие! Я вас спрашиваю, что это такое?
— Это бык Лунатик, — засмеялась с той стороны Дашунька. — Да вы не бойтесь, я его отведу.
Она в самом деле протянула руку, и полуторатонное животное послушно пошло к ней, и ни тебе рытья земли, ни рева, ни тяжелого дыхания-пырханья. Жмак уже почувствовал себя в безопасности, как вдруг снова, теперь уже сбоку, полетело на него что-то еще более темное, тяжелое (полновесное, полновесное!), более злое и угрожающее, а ревело так, будто все черти из ада вырвались на эту зеленую прекрасную землю.
Жмак хотел было осуществить еще один перелет через ограду, теперь уже на сторону Дашуньки, но бык преградил ему дорогу и держал Жмака под прицелом острых рогов, пока Дашунька не прибежала спасать уполномоченного.
— А это что, я вас спрашиваю?
— Не шевелитесь. Это бык Демагог.