– «Spice girls», – на лету подхватил мою ложь парень. И продолжил: – Мы с Маришей ходили в гараж и нашли пульт управления метеостанцией. Там действительно есть мини-клавиатура.
– И Митя написал на экране, что я очень красивая. Вот! – не удержалась дочка.
Елена улыбнулась. Дети – оба – смутились.
Я решила срочно сменить тему. Обернулась к мальчику, спросила:
– Митя, а ты узнал, кому раньше принадлежал наш дворец?
– Ну… – Глаза парня метнулись вправо, потом в потолок. – Я пытался, честно. Но в Интернете этого нет, а мама мне помочь не смогла.
Настолько горячо оправдывался, что я сразу поняла: врет. Да еще и Елена явно смутилась, смотрит в сторону.
Что все-таки такое с проклятым домом?
– Маришка, – обратилась я к дочери. – Вы с Митей не хотите в бассейн сходить?
– А можно? – удивилась она. – Ты сама говорила: только под твоим чутким контролем. И вообще детям после захода солнца купаться нельзя.
– Ничего, тебя Митя проконтролирует. И воду погорячее сделайте, – отмахнулась я. – Полотенца подогрейте. Там все просто. Митя, разберешься?
– Да! – заверил парень.
– Точно? – строго взглянула на него Елена.
– Мам, ну, конечно. Я все проверю, – затараторил он.
– Смотри. Под твою ответственность. – Женщина взглянула на него почти с угрозой. – И в воду заходи первым.
Дети умчались.
А я внимательно взглянула на Елену:
– Почему вы не хотели пускать их в бассейн?
– Ну… вечер уже. Прохладно, – смутилась она.
– А по-моему, очень жарко, – парировала я. И слегка повысила голос: – Что вы от меня скрываете?
Елена вздохнула:
– Да грустные у нас новости. Мы узнали, кому раньше принадлежал дом, и вам это совсем не понравится. Его строил – для себя и для своей семьи – Михаил Томский. Слышали о таком?
Я слегка растерялась:
– Тот самый? Который… лучший программист России?
– Да. Именно тот.
– Ну, тогда понятно, почему здесь все настолько электронное, – улыбнулась я. Впрочем, немедленно снова нахмурилась: – Но подождите… мне говорили, хозяин дома в тюрьме. А за что программиста сажать в тюрьму?
– Юна, вы правда не знаете? – удивленно взглянула Елена.
– Понятия не имею.
– Михаил Томский был женат. У него росла дочь… – начала моя собеседница. Сдала паузу. Видно было, насколько ей не хочется продолжать.
Я терпеливо ждала.
– Дочка – ровесница вашей Маришки. И похожа, кстати, на нее: светленькая, зеленоглазая, озорная. Томский девочку очень любил, во всех интервью обязательно говорил, что она – свет его жизни.
Я сразу вспомнила с любовью обставленную детскую комнату. И «пещеру принцессы», полную платьев.
– Неужели вы газет не читаете, телевизор не смотрите? – недоверчиво взглянула на меня Елена. И сама себе ответила: – Хотя да, тему тогда очень быстро замяли. Я еще подумала: кто-то очень не заинтересован, чтобы о преступлении Томского все СМИ трубили.
– Лена, ну не томите вы, – поторопила я. – Что он сделал?
Та глубоко вздохнула. И решительно выпалила:
– Томский мечтал здесь жить с дочкой и с любимой женой. Но за месяц до переезда он убил свою девочку. Выстрелил из своего охотничьего ружья прямо ей в сердце.
– Зачем? – Вопрос получился глупым, но мне было все равно.
– Говорили, сошел с ума.
– Где он сейчас?
– Арестован. В психушке. Или в тюрьме.
Елена взглянула на меня виновато:
– А его дом с тех пор словно взбесился. Мстит каждому, кто переступает его порог.
Двадцатью годами ранее
Сева Акимов подозревал: его усыновили. Или матушка налево сходила, хотя и не признается даже под пытками. Но как иначе объяснить, почему он совсем не такой, как они?
Родители у него, оба, будто с портретов, что висят в школьных классах. Папаша – вылитый Добролюбов. Маман – дама с собачкой. Возвышенные, беспомощные. И честные до зубной боли. Даже при социализме белыми воронами были. А едва в девяностых дело двинулось к капитализму, родичи скисли полностью. Мало, что крутиться не умели, даже то, что по закону положено, не брали. Талоны отоваривали через раз: в очередях им стоять, видите ли, некогда. А сигареты с водкой вовсе не нужны. (О том, чтобы перепродать, и помыслить не могли.)
Оба работали в школе, получали копейки и каждый вечер тоскливо говорили об одном – что страну развалили и поколение потеряли.
Сева, в то время бунтарь-подросток, пытался переделывать родичей, но быстро капитулировал. Бесполезно спорить с людьми, кто готов «лучше терпеть лишения, чем совершить бесчестный поступок».
Ладно, пусть хоть с голода помирают. Сами. А он будет жить так, чтобы к старости обязательно обрести не духовную красоту, не бесполезный багаж знаний, не снисходительное уважение потомков, а деньги. Обязательно деньги. И много.
Как добиваться заветной цели, Сева пока не знал. Способностей у него не имелось – ни к наукам, ни к спорту. Да еще глазки свиные, уши оттопыренные. Голос тихий, формулировать, как родаки умели, четко и ясно, тоже не мог.
Быть бы ему – еще со школы – изгоем, но, по счастью, обнаружил в себе Сева единственную способность. Умел он услужить лидеру стаи. Причем не банальной «шестеркой» был, не подхалимничал, не подхихикивал глупо, а быстро становился незаменимым. Свой вариант контрольной написать не успеет – а другу решит. Сам в кино на новый фильм не пойдет – но хозяину заветный билетик в зубах притащит. Все поручения выполнял безропотно, деньгами, что давали на обед, делился. Кто откажется от личного адъютанта?
Гимназия, где Сева учился, была из элитных, с углубленным изучением математики и фотографиями известных выпускников в холле. Хулиганов здесь почти не имелось. А к девятому классу даже середняков разогнали, оставили только продвинутых. Севу тоже хотели «попросить», но родители раз в жизни осмелились показать зубы. Пригрозили, что вместе с сыном уйдут – преподавать в школу по месту жительства, на окраине.
В итоге Акимовы, всем семейством, остались в престижном местечке. А вот прежнего босса Севы, приколиста Юрца, из синекуры изгнали. Нужно было срочно искать, к кому прилепиться.
Весь сентябрь разрывался: с кем устроить симбиоз?
Толян, министерский сынок?
Гога (папа – режиссер, мама – актриса, и сам в «Ералаше» снимался)?
Но в итоге выбрал Мишку Томского.
Причем сначала сам не понимал – зачем?
«Мохнатых лап» у Томского не имелось. На вид – типичный слизень. От девчонок шарахается. Молчун. Смеется не над анекдотами, а невпопад. Однажды прямо на уроке расплакался, потому что ему в голову красивое доказательство теоремы пришло. Не отличник, даже по точным наукам. То, что ему неинтересно, принципиально не учил. Но училка по физике настаивала: Томский – гений.
«Ладно. Буду при нем нянькой. Вдруг правда прославится? И я заодно – как Арина Родионовна. Может, даже в учебники попаду», – усмехнулся про себя Сева.
Служить Томскому оказалось куда сложнее, чем исполнять капризы хулигана Юрца. У того хотя бы потребности человеческие были – пивко, видак, девчонки. А Мишане то редкая книга понадобится – без зазрения совести гонит адъютанта в библиотеку. То реактивы заставлял смешивать. А всего хуже было, когда гений в депрессию впадал: часами мог сидеть, уставившись в стенку. И попробуй в таком состоянии накорми его, заставь уроки выучить, отведи в школу! (Родителей у Томского не имелось, жил со старухой теткой, которая своего странного племянника откровенно побаивалась и совсем не любила.)
Сева знал: Томский наблюдается у психиатра, тот выписывает ему таблетки. Но Мишка их пил через раз. Потом и вовсе к доктору ходить перестал. Тетка настаивать не стала. Врач тоже не побеспокоился, не звонил. В стране перестройка, всем все по барабану. Даже в их когда-то строгой гимназии никого не волновало, что Михаил совсем забил на «официальную» учебу, съехал на «трояки» и принципиально занимался одной лишь физикой.
Но в десятом классе учительница информатики решила отправить на районную олимпиаду по программированию именно Томского. Предмет по тем временам был совсем диковинный. У них на всю школу – элитную гимназию! – компьютер имелся единственный. Поэтому установка была просто поучаствовать.
– Чего это тебя посылают? – удивился Сева. – Ты даже в гонки играть не умеешь.
– Чтобы программу написать, компьютер вообще не нужен, – фыркнул Томский.
И неожиданно для всех привез из района первое место.
Учителя обрадовались, отправили на городскую олимпиаду – а Мишка и там победил!
Сразу поднялась суета. Старшеклассника немедленно взяли в сборную России по информатике (имелась, оказывается, в стране и такая).
Чемпионат России по программированию проходил в Санкт-Петербурге.
– Поехали со мной! – простодушно позвал друга Томский.
– На какие шиши? – вздохнул Сева.
– Мне без тебя будет плохо, – констатировал Михаил.
И отправился в Питер один.
Вернулся отощавший, простуженный, с температурой, пропахший потом и с безумными огоньками во взоре. Равнодушно вывалил из чемодана посеребренную статуэтку – гран-при. И сообщил Севе:
– Через два месяца в Кейптаун поедем. На чемпионат мира.
– Ты поедешь, – пожал плечами Акимов.
– Нет, мы оба, – с нажимом молвил одноклассник. – Я теперь звезда, я им условие поставил.
И тщетно Сева искал в его жарком гриппозном взгляде насмешку или хотя бы самолюбование.
…Именно в Кейптауне Сева впервые увидел доллары. А еще лэптоп и компьютерные игрушки с неземной красоты графикой.
Российскую делегацию букмекеры осторожно называли «темной лошадкой». Но Акимов считал: у наших гениев вообще нет никаких шансов. Хотя бы потому, что все задания – на английском, а Мишка его почти не знает. Как можно соревноваться, когда условие задачи не можешь прочесть?
И когда объявили победителя – Mikhail Tomsky, Russia, – Сева едва в обморок не грохнулся. А компьютерному гению – хоть бы хны. На сцену за призом отправился с видом наикислейшим. Интервью давал сквозь зубы – дитя, блин, холодной войны! А далее последовал потрясающий по своей безумности поступок.