– Ну, не то что прямо совсем проблемы. В шесть лет диагноз поставили: задержка психического развития. Если бы в ПНИ запихнули, тогда все, полный пипец.
– Куда запихнули?!
– Психоневрологический интернат, жуткое место. Оттуда уже не выходят, – вздохнула она. – Но мне повезло. Добрые люди не испугались диагноза. Взяли под опеку, к себе в семью. Хотели, чтобы я нормальной жизнью жила. Я и жила – пока школу не закончила. Но потом выросла, – подмигнула ему, – и обратно в родную среду. В смысле, работать в детдом пошла. Хотя мама с папой меня уговаривали, чтоб я на младшие классы или на иностранный язык поступала, а не на дефектологию.
Нос картошечкой, глаза раскосые, фигура угловатая. Но приодеть-причесать – получилась бы неплохая дивчина. Не из стандартных красоток, но с изюминкой.
Михаил усмехнулся:
– А как тебя в институт взяли – с задержкой психического развития?
Настя бы укорила: «Воспитанные люди таких вопросов не задают». Но Томский все эти светские экивоки ненавидел.
Впрочем, девчонка и не обиделась. Улыбнулась солнечно:
– А моя болезнь прошла. В смысле, сняли диагноз. Через год, как я в семью попала. В дураки записывают легко. Приходит в детдом комиссия. Три строгие тети. Перед ними я, шестилетняя. Стою перед столом, дрожу от страха. Они мне вопрос: какие цвета у радуги? Но откуда я знаю? Нас никогда в дождь гулять не выпускали. А на картинке внимательно рассмотреть – в голову не приходило. Начала выдумывать: синий, черный, сиреневый… Вот и готово – дурочка. Это потом мне мама и стихи читала, и раскраски покупала. И учила желание загадывать, когда радуга.
Добавила задумчиво:
– Но все равно я очень долго к нормальной жизни привыкала. Только представь: в девять лет впервые увидела холодильник, микроволновку, машину стиральную! В десять мама меня на море вывезла, а я в слезы. Она меня купаться ведет, а я боюсь, что сейчас топить будет. Как старшие девчонки делали – совали головой под кран с водой и вдохнуть не давали. Мама даже обиделась тогда, но я ничего с собой поделать не могла. Глубины боялась, плескалась на мелководье. И до сих пор море обожаю безумно, но далеко не заплываю.
Усмехнулась вымученно:
– Мне потом в институте объяснили: травмы из детства ничем не вылечишь.
А Михаилу вдруг вспомнилось: ему четырнадцать. Все парни в классе обязательно умеют делать что-то полезное. Драться, смешить девчонок, хохмить над учителями, завывать рэп. И только он один не способен ни на что. Лишь подает надежды. Да в чем?! В бесполезной, скучной, никому не нужной физике.
– Я привезу твоим детям подарки, – твердо произнес Михаил.
– Вы врете, – бесхитростно отозвалась девчушка. И немедленно смутилась, забормотала: – Ой, я не хотела вас обижать, извините.
Раскраснелась, нос почему-то побелел, губу прикусила. Никакого сравнения с Настиной ослепительной, хорошо поставленной улыбкой.
«Зато уж эта на мои деньги бизнес-классом за границу не полетит», – усмехнулся про себя Михаил. И спросил:
– Как тебя звать?
– Нина Васильевна, – серьезно отозвалась она. Смутилась, улыбнулась, добавила: – А прозвище – Кнопка. Дети придумали. Потому что нос курносый и я на него давить разрешаю. А чего? Пусть давят. Мне не жаль.
– И мне можно? – Томский ожег ее взглядом.
Дивчина не растерялась:
– Подарки привезете – и хоть сто раз!
Михаил сначала думал: нанять «газель» да и отправить ее в детдом. Зачем ему нужно тратить собственное время, дежурно улыбаться, когда в благодарностях рассыпаться начнут?
Но подметил, какими глазами шофер грузовичка смотрел на три десятка детских велосипедов из хорошего спортивного магазина, и решил отвезти подарки сам. Заодно и Кнопку (прозвище смешной детдомовке очень подходило) повидает.
Позвонил, предупредил:
– Приеду сегодня. Пусть бухгалтерия бумаги готовит. Потом лично проверю, чтобы все на балансе оказалось. И директора предупреди: я по детдому пройду. Сам посмотрю, что вам еще надо.
– Ой, Мишенька… – растроганно пробормотала Кнопка. И добавила с удивлением: – И правда не наврал!
Когда Насте что-то от него было надо, она тоже звала его уменьшительным именем. (Чем дороже хотела подарок, тем ласковее прозвища придумывала.) Но сроду не удавалось ей вложить в простенького Мишеньку столько восторга. А ведь он лично Кнопке не вез ничего. Остановиться, купить хотя бы цветов? Совсем глупо.
Впрочем, весь его сегодняшний день – сплошное недоразумение. Вместо того чтобы работать над новой игрушкой, сбежал из офиса. Отправился в магазин, вдумчиво, будто себе, выбирал велосипеды. И платил с личной карточки. Хотя Сева сто раз ему говорил, что благотворительность надо со счета фирмы проводить. И обязательно под это дело пресс-конференцию, журналистов подогнать – чтобы не просто деньги спускать, а формировать попутно благоприятный имидж.
«Ладно, – усмешливо подумал Михаил. – Будем считать капризом гения».
…Кнопка – с посиневшим носиком – встретила машины у съезда с шоссе, отчаянно замахала руками. Впрыгнула в его «Линкольн» – Томского сразу волной холода накрыло.
– Ты чего такая замерзшая? – удивился Михаил.
– Ч-ч-час тут стою.
– Зачем?!
– А в‑в-вдруг бы в‑в-вы поворот пропустили?
– Слушай, ты всегда такая гиперответственная?
Кнопка дерзко взглянула ему в глаза:
– Не-а. Только с вами. Стараюсь зацепить вас покрепче.
– Чего?!
– Да с мужиками у нас беда, – вздохнула она. – Воспитатели все женщины, и волонтеры тоже, один физрук мужчина был, и тот уволился. А только у меня в классе – десять мальчишек. С кого им пример брать? Вчера велела игрушку разобрать отверткой. И поменять батарейки. Смешно сказать: почти час возились!
– Ты хочешь предложить мне вакансию? – усмехнулся он.
– Не издевайтесь, – вздохнула девушка. – Зарплата у трудовика – пять шестьсот, а нагрузка – тридцать часов в неделю.
Взглянула строго и добавила:
– Да и деньги вам не нужны. Поэтому будете волонтером.
– Это приказ?
– Ну, вы сказали! Как я могу вам приказывать? Но попросить хотела. У нас на сегодня поход запланирован. Пожалуйста! Пойдемте с нами!
– Как ты сказала?
– Ну, подумаешь, маленькая прогулочка по лесу! Зато знаете, как это для моих мальчишек важно?! Ни с какими дорогими подарками не сравнится.
Час от часу не легче!
И почему он не может просто ее послать? Нет, зачем-то начал оправдываться, бормотать:
– Минус восемнадцать. А у меня ботинки офисные.
– Да ну, ерунда! Я бушлат дам, валенки! И делать вам ничего не надо будет. В лесу ориентироваться, дрова собрать, костер развести – я все это и сама умею. Вы только идите впереди, вожаком, и не нойте. Ну, и не напивайтесь.
Михаил расхохотался:
– Кнопочка моя милая! Мне на работу надо.
– Да ладно, я ведь вижу: вы сам себе хозяин. Ну, что вы такой аморфный?! Решайтесь скорее! Совершите необычный, смелый, очень мужской поступок! Грузовики-то с подарками мы уже видели, спонсоры иногда наезжают. А вот в поход с нами никто еще не ходил!
Сколько раз за время этой странной прогулки он проклял собственный мягкосердечный характер? Раз десять, не меньше.
Может, детдомовцы и мечтали – о вожаке стаи, мужчине, но столичного пижона восприняли в штыки. На Михаила едва взглянули, а на Кнопку налетели с претензиями:
– Нин Васильевна, что вы за тело нашли? С нами в поход?! Да он сдохнет через километр, на себе тащить будем!
И ржут.
Ответить бы остроумно, громко, но держать аудиторию Михаил не умел, вместо него всегда говорил Сева. А сейчас его крошечная Кнопка защищала.
Возглавлять колонну оказалось тяжело. Тропинка усыпана снегом, ноги, с непривычки к прогулкам, сразу заныли, глаза, несмотря на изрядный мороз, заливал пот, дыхание то и дело сбивалось. Зато мальчишки малость оттаяли, снисходительно покрикивали:
– Давай-давай, буржуй! Не тормози, шевели копытцами!
Поход организован был бестолково (да и чего другого ждать от детдомовских пацанов и от женщины?). До лесного озера – куда собирались попасть изначально и где якобы имелись избушка и сухие дрова – не дошли, начало быстро темнеть. Привал устроили на полдороге, костер разжигали минимум полчаса, термос с горячим чаем оказался единственным на всю компанию, вода в бутылках замерзла, и котелка, чтобы ее растопить, не имелось.
Кнопка изо всех сил старалась руководить и направлять, Михаил, по мере сил, помогал. Но все без исключения парни промочили ноги, один вообще провалился в болото, другой налетел лицом на сучок и едва не выколол себе глаз, третий беспрестанно хныкал, шли медленно, разбредались. Даже у невозмутимой Кнопки звенели в голосе истерические нотки, а у Михаила руки то и дело сжимались в кулаки. Самый вредный, огненно-рыжий детдомовец по имени Тимофей, это заметил, всю обратную дорогу подначивал Михаила:
– Чего смотришь? Лучше ударь! Сразу полегчает!
– Можно я ему, правда, врежу? – тихонько спросил Томский у Нины Васильевны.
Ожидал, что возмутится: «Как ты можешь?»
Однако Кнопка пожала плечами:
– Можно и врезать. Они иначе не понимают.
А потом беспомощно улыбнулась:
– Сама часто не знаю, как с ними себя вести… Я по темпераменту интроверт, мне с детьми работать тяжело.
– А зачем тогда мучаешься? – удивился Михаил.
– Ну, я пыталась вам объяснить, – вздохнула она. – Вроде как око за око. Мне сделали добро, вытащили отсюда – и я тоже хочу помочь. Только без толку это. Все равно мальчишки – пока живут в казенном доме – будут всех ненавидеть. И вас, и меня. Как бы мы ни старались! Вот если бы усыновить кого-то из них… Хотя бы Тимку этого колючего. Но кто мне разрешит?
– Глупая ты. И… и замечательная, – вдруг вырвалось у него.
Она взглянула ему в глаза, виновато произнесла:
– А вы из-за меня, по-моему, нос отморозили. Можно я вам его снегом потру?