Он и ринулся было в свою стихию, в кабинет, но удержал себя усилием воли. Начать компьютерный взлом – политика страуса. Он просто убьет несколько часов времени. А жене с дочкой – реально! – никак не поможет. Ну, убедится, что они входили (или не входили) в метро. Присутствовали (или нет) на спектакле. Только Михаил и без того – душой, всем сердцем, мозгом, интуицией чувствовал: с его любимыми девочками беда произошла раньше. Не в метро и не в театре, а здесь, совсем недалеко от дома. Там, где разломали дочкину сим-карту.
Он продолжал сидеть в коридоре, у тумбочки для обуви, на полу. Глотал слезы. Няня суетилась вокруг, лепетала:
– Михаил, Мишенька! Вам плохо? Вызвать «Скорую»?
Больше всего ему сейчас хотелось схватить женщину и придушить – ее же кокетливым шейным платком. Не навсегда – пусть просто потеряет сознание и помолчит хотя бы минут пятнадцать.
«Томский, не сходи с ума. Не сейчас. Сначала спаси жену с дочкой. А потом можешь душить кого угодно», – сказал он себе.
Огромным усилием воли взял себя в руки. Тяжело поднялся, сухо бросил Галине Георгиевне: «Пойдемте». Остановился в кухне у окна. Незаметно, в кармане, включил диктофон на запись. Спросил:
– Во сколько они ушли? До минуты?
– Ну… я прямо до минуты не помню, – смутилась женщина. – Часов в шесть, около того.
– Наблюдали за ними в окно?
– А как же! – улыбнулась няня. – Леночка такая красивая была…
Затравленно взглянула, поправилась:
– Ой, почему «была»? Тьфу на язык мой глазливый! Я имею в виду, платьице вы ей красивое купили, я налюбоваться не могла. Она еще подол так смешно поднимала, чтобы его об землю не испачкать…
– По делу говори, – с ненавистью бросил Михаил.
– А чего по делу? – испуганно взглянула она. – Ну, пошли они, как мы всегда отсюда к метро ходим. Наискосок через двор, мимо магазина… а дальше я уж не видела.
Михаил иногда тоже ходил пешком до метро. И знал, что после магазина можно свернуть направо на бульвар, а оттуда еще раз повернуть перпендикулярно, непосредственно к подземке. Но свои – кто знал, как срезать – всегда шли по гипотенузе. Сквозь территорию поликлиники. В одну калитку входишь, в другую выходишь (обе всегда открыты). И ворота открыты – заезжай, кто желает.
Их могли затащить в машину там. Или на большой парковке у метро. Ранний вечер, теплый июнь, у народа в голове одна мысль: пивка и расслабиться. Даже если женщину с девочкой тащат в автомобиль, а они вырываются, кто там будет обращать внимание? Решат: дело семейное.
Но зачем, зачем?! Будут требовать выкуп?
Неужели это Тимка, подлый гаденыш? Или, может быть… конкуренты? Сева старался не посвящать его в рутину, но Томский знал: не так давно им предлагали уйти с рынка «по-хорошему». За символическую, совсем несерьезную сумму. И, кажется, угрожали.
Но – если ситуация была настолько критической – почему Акимов не предостерег? Начальника службы безопасности они держат, зарплату ему платят. Почему все молчали? Если бы только намекнули, что девчонок подстерегает опасность, Томский в тот же день взял бы им охрану.
…А Галина Георгиевна продолжает лепетать:
– Мишенька, не волнуйтесь, пожалуйста. Наверняка они просто загулялись, погодка-то какая дивная…
Хотя у самой – глаза испуганные.
В кармане взвыл мобильник. Михаил схватил его дрожащими руками и еле удержался, чтобы не метнуть в стену: на определителе значилось «Сева».
– Ну что? Явились твои красавицы? – весело поинтересовался друг. – Как нет? Уже полночь. Ты шутишь?!
– Сева… – Томский пытался сдержать рыдания в голосе и не мог. – Они пропали. Что нужно сделать, чтобы их найти? Скажи мне. Пожалуйста!
– Э… – Всегда безапелляционный друг неприкрыто растерялся.
– Не знаешь, что сказать? – Томского швырнуло от отчаяния к дикой ярости. – Смотри, Севка. Если это по твоей вине… если ты недосмотрел, я тебя первым убью!
Любой другой на его месте бы возмутился: «При чем здесь я?»
Но Акимов работал с Томским много лет и знал к другу подходы. Потому оправдываться не стал. Решительно молвил:
– Хватит орать. Надо в бюро несчастных случаев звонить. В полицию. Выяснять: может, авария. Или ограбили их. Или несчастный случай.
– Они бы тогда давно дали знать, – глухо отозвался муж и отец. – Нина нашла бы возможность меня предупредить.
– А если телефона нет под рукой? Или без сознания, не дай бог?
Михаил представил свою жену и красавицу дочь в паутине капельниц, катетеров, дыхательных трубок и застонал.
И в этот момент зазвонил городской.
Галина Георгиевна кинулась к аппарату, но Михаил ее опередил, оттолкнул, выкрикнул:
– Да!
– Томский, ты? – дурашливо, в стиле булгаковского Коровьева, молвила трубка.
– Да, – прохрипел он в ответ.
– Твои дамы у меня, – весело доложил дребезжащий голосок.
– Сука! – выкрикнул Томский.
А дальше – завернул такую тираду, что нянька в страхе присела.
Весельчак терпеливо выслушал. Когда Михаил иссяк, произнес – все тем же игривым тоном:
– Ругаться нехорошо, господин программист. А то я могу твоей дочке и пальчик отрезать. Или носик. Он у нее такой милый, с веснушками. Косточки нежные. Даже пилы не надо. Одним скальпелем обойдусь.
– Что… что ты хочешь?
– Как – что, за таких красавиц? – Собеседник обиженно хохотнул. – Денежку.
– Сколько? – сразу взял быка за рога Михаил.
– Пять миллионов долларов.
– Но у меня столько нет!
– У всех нет. Ищи, где хочешь, – посуровела трубка. – Я позвоню через два дня. А если ты к ментам сейчас побежишь – сразу мизинчик тебе пришлю. С красным лаком. Фу. Как можно девчонке разрешать ногти красить?
И, прежде чем запищали гудки отбоя, еще раз хихикнуть успел.
– Пьяный. Или наркоман, – прошептал Михаил.
– Что ж теперь будет? – по-бабьи охнула нянька.
Лицо перепуганное и какое-то, показалось Томскому, жадное – до чужих страданий, чужой беды.
Он грубо крикнул:
– Пошла вон отсюда!
И бросился в кабинет.
Запер за собой дверь.
Нужно срочно собирать деньги. Что-то продавать, занимать.
Когда речь о Кнопке и любимой дочке, других вариантов просто нет.
…В дверь торопливо, требовательно застучали. Ну, разумеется, Севка явился. Сочувственный, деловитый. В руках бутылка коньяка, стопки. Первым делом налил, заставил выпить до дна. Сам едва отхлебнул. По лицу было видно: нянька ему все уже рассказала.
Друг осторожно произнес:
– Миш… чего делать будем?
– Как – что? – пожал плечами Томский. – Платить, конечно.
– А если ты заплатишь… а они – все равно? Ну, ты понимаешь… Может, лучше в полицию?
– Нет, – рубанул Михаил.
Обхватил себя руками, вонзил ногти в кожу. Удерживался из последних сил, чтоб не начать рыдать. Топать ногами. Биться головой в стену.
– Миш. – Акимов смотрел жалобно. – Я согласен. Полиция работает грубо, им такое дело деликатное не доверишь. Давай своими силами попробуем. Хотя бы этого детдомовца дернем, как его – Тимофей, что ли? И тех гадов, что фирму нашу купить хотели, прощупаем.
– А если Лену с Кнопкой убьют?
– Но их… их и так могут убить. Даже если ты заплатишь. Я тебе говорю: давай рискнем. Нельзя ведь карты сбрасывать совсем без борьбы…
Тут Томский не удержался.
Схватил Севу за грудки. Встряхнул от души – у друга клацнули зубы, голова запрокинулась. Прошипел в лицо:
– Мы не в казино, придурок. На жизнь жены с дочкой я играть не буду.
Михаил ждал. Ждал. Ждал.
Как раздастся звонок в дверь и на пороге покажутся они: похудевшие, несчастные, любимые.
Или в телефоне, наконец, дрожащий Кнопкин голос: «Нас отпустили».
Однако пошла уже четыреста двадцать седьмая минута с момента, как он оставил дипломат с деньгами на вокзале. И сообщил глумливому голосу шифр от ячейки камеры хранения.
– Жди, милок, – велел тот. – Если все чики-пики, мы тебе позвоним.
Михаил никому, даже верному Севе, не сказал, куда ему велели подвезти деньги. А то с друга станется приставить за курьером «хвост» и все сорвать.
Но сам кое-что успел.
Похититель сделал глупость. Позвонил ему в девять вечера и велел быть на Казанском вокзале аж к десяти тридцати. Михаилу хватило времени прежде, чем выехать, взломать вокзальную сеть видеокамер.
Хотя сейф, куда следовало положить дипломат с деньгами, и оказался от камеры в самом дальнем углу (специально, видно, выбирали), кое-что разглядеть было можно. По крайней мере, себя – настороженного, бледного, с портфелем в руках – Михаил потом узнал сразу. А вот лицо курьера различить можно было с большим трудом. Кепка надвинута на самый нос, темные очки, воротник поднят. Сутулый, дерганый. Что-то очень нервное и неуловимо женское в облике. Томскому показалось: это тот самый обладатель козлиного голоска. Похоже, не только алкоголик или наркоман, еще и гомосексуалист.
Может, Сева был прав, когда говорил, что Михаил переоценивает силы противника? И действует никакая не банда, а двое, от силы трое никчемных гопников? А то и вообще – этот парень в одиночку?!
С каким бы удовольствием Томский размозжил проходимцу череп!
Но теперь поздно каяться. Нужно надеяться, молиться и ждать.
Однако час бежал за часом. Козлиноголосый не звонил. И девочки не появлялись.
«Говорил я тебе: деньги отдать проще всего, – безнадежно вздыхал Севка. – Могли бы побороться, могли!»
А няня – та не говорила ничего. Потому что Михаил ее выгнал – достала своими всхлипами и причитаниями. Потом, правда, одумался – она у них с проживанием, свой дом – за тысячу верст от Москвы. Но Акимов успокоил:
– Приютил я Галину Георгиевну, не волнуйся.
– Скажи ей, пусть возвращается, – буркнул Михаил. – Но чтобы сидела в своей комнате тихо, меня не трогала.
Он уже третий день ничего не ел. Но голова кружилась не от голода – от ужаса. И от раскаянья: что хотел, как лучше, но, похоже, своих девчонок –