– Осторо… – хотел сказать он ей.
Но в этот момент она боднула его головой под руку.
Утреннюю благодать взорвал выстрел. Девчонка взглянула на него обиженно – и кулем рухнула на траву, лицом вниз. Сначала крови было немного, но очень быстро натекла целая лужа.
И в этот момент зазвонил телефон.
Сева, не сводя глаз с недвижимого тела девочки, достал аппарат.
Звонки, звонки.
Нажать на «прием» не мог – руку свело. И все надеялся: вдруг малявка зашевелится? Оживет?
Однако тело лежало кулем, и Жора вдавил наконец зеленую кнопку.
Из телефона донесся радостный голос заказчика:
– Ты в Веселом, надеюсь? Молодец. Ну, все отлично. Отпирай подвал и тихонько уезжай.
Жора молчал.
Горячая кровь на прохладном утреннем воздухе исходила паром, ползла ядовитой змеей к его ноге.
– Эй, Жора! – возвысил голос Акимов. – Ты меня слышишь?
– Да… – прохрипел тот. И шепотом добавил: – Но у меня тут этот, как его… форс-мажор.
Сева только потом подумал, что говорили они по обычному телефону. И кто угодно – хоть менты, хоть безутешный Томский – могли на аппарат поставить прослушку.
Но тогда, ранним июньским утром, страх охватил его настолько всеобъемлюще, что Акимов не думал вообще ни о чем. И не представлял ничего, кроме лица Михаила, когда тот узнает, кто именно и как погубил его любимых жену и дочь.
А Жорка все бормотал:
– Девчонку я случайно. Она сама. А мамашка, видно, прямо сразу скопытилась. Сразу, как я их привез.
Пауза, всхлип.
Явно лживое заверение:
– Хотя лекарства я ей туда, в подвал, кинул. Не помогло, наверное.
– Заткнись! – наконец взорвался Акимов.
И Жорик послушно замолчал. А через секунду забубнил новое:
– Ну, че, че теперь делать? Только с повинной идти. Как думаешь, сначала ментам позвонить? Или самому поехать? Или побегать немного? Так все равно возьмут – сегодня, максимум завтра.
Да. Убийц детей и женщин у нас ищут быстро. Шансов спрятаться нет.
Странно, но полицейских, следствия Акимов почти не боялся. А вот лицо Томского – в момент, когда тот узнает, – все время стояло перед глазами.
И Акимова сковал дикий, просто дичайший страх. Нет! Нет! Нельзя признаваться! Под самыми адскими пытками надо отрицать, что именно он – виновник похищения и гибели Кнопки и Леночки. Не страшно, что суд будет. Что огромный срок дадут. Ужас – кошмарный, невыносимый – месть Томского. Ничего катастрофичнее просто не может быть.
И вот дело удивительное!
Сева всегда считал, что двигатель прогресса – жадность, стремление к наживе.
А оказалось – страх куда действеннее.
По крайней мере, сейчас, впервые с момента похищения, мозг у него заработал хладнокровно и четко.
Даже приятно стало – на фоне нытья напарника.
Акимов сосчитал про себя до пяти и абсолютно спокойным тоном сказал Жорику:
– А какой тебе смысл – идти с повинной? Ну, скостят тебе с пожизненного до двадцатки – большая, что ли, разница?
– Так я объясню им… – заблеял парень. – Что я не хотел, что девчонка сама…
– Сама себя в подвал запихнула? – усмехнулся Сева. – Нет, милый. Если и докажешь, что случайно убил, похищения тоже достаточно, чтоб высшую меру схлопотать. Так что не надейся. Чистеньким не останешься.
– Но это ведь все ты, ты! – истерически взвыл парень. – Ты придумал, меня заставил!
– А ты похищал. Запихивал в подвал. Забирал деньги. Убил. На «вышку» очень даже хватит. Кстати, – оборвал поток обличений, – пойди, сходи в подвал, посмотри, что там с мамашей.
– Я бою-юсь! – хныкнул парень.
– Иди, говорю! – рявкнул Сева.
И сработало – дурачок послушно заковылял, заскрипели ступени…
Через пару минут доложил:
– Мертвая. Холодная. Лицо синее.
– Сердце, – подытожил Акимов. – Говорил я тебе: ее не нервировать.
– А я че? Я ее пальцем не тронул, все культурно! – возмутился парень.
– Все, культурный. Умолкни, – оборвал его Сева. – Давай, вытаскивай труп из подвала, волоки куда-нибудь на жару.
– Зачем?! – изумился дурачок.
Сева пока знал лишь одно – так надо. Так будет лучше. Но, чтобы мотивировать парня, начал фантазировать на ходу:
– Чтобы тело разложилось быстрее. Чтобы время смерти было сложно определить.
– А отпечатки?! – взвыл парень.
– Стирай их, дебил! Бери мокрую тряпку и стирай! Отовсюду! С перил, с ружья!
– Я не буду! – истерически завизжал тот. – Я сдамся! И скажу им, что ты, ты все это придумал!
Но чем больше психовал исполнитель, тем спокойнее и увереннее в себе становился Акимов. Даже усмехнуться получилось:
– Жорик, да делай что хочешь. Не забывай только, что парень ты совершеннолетний, дееспособный. За свои поступки сам отвечаешь. И самое главное: ты чего нас хоронить спешишь? Нас кто-то видел? Поймал?
– Нет, но…
– А раз нет, значит, и каяться рано, – отрезал Акимов. – Нас никто ни в чем не подозревает. Не обвиняет. И я от своих обещаний не отказываюсь. Получай свои деньги и убирайся, богатый и свободный.
– Но… ведь два трупа… Менты на уши встанут, чтоб нас найти!
– А ты беги быстрее, чтоб найти не успели, – велел Сева. – Тело матери вытащи, пристрой где-нибудь на участке. Отпечатки свои с ружья сотри, потом дуй из деревни прочь. И жди меня, где договорились.
Сева нажал на «отбой».
Задумался долго, глубоко.
Да, убивать в его планы совсем не входило. Но – удивительно! – раскаяния он не чувствовал. Наоборот, некоторое злорадство. Что теперь-то везунчик Томский окончательно сломлен.
А еще – Сева был собой горд.
Похищение получилось – не шедевр. Но кое-что было сделано грамотно. Ружье самого Томского – отличный, как теперь оказалось, ход!
Оружие ведь все равно было нужно.
А организовать квартирную кражу у партнера по бизнесу куда безопаснее, чем ему, тюфяку, покупать огнестрельное на черном рынке. Или поручать это тонкое дело Жорику.
В итоге мы имеем…
Психически неуравновешенный (любой подтвердит!) программист.
Его мертвые жена с дочерью.
Глухая деревня.
Ружье, принадлежащее Томскому.
Еще раз.
У Томского с головой проблемы. Плюс бизнес не ладился. А жена (как все бабы!) хочет бриллиантов, машин, жизни сладкой.
Ну, или развода.
Он отпускать ее не хочет. Они ссорятся. Кнопка хватает дочку и убегает. В глухую деревню. Томский – за ними. У него есть ружье.
Оба мертвых тела теперь на участке. Правильно он Жорику велел – труп Кнопки вытащить. А в подвал, может, никто и не заглянет.
Да все просто супер!
Еще бы свидетеля одного…
Ну, и Жорика заткнуть.
Галина Георгиевна – с подачи брата – работала у Томских почти девять лет и все эти годы своих хозяев искренне ненавидела. За что? Сразу не объяснишь. На первый взгляд порядочные, обращаются уважительно, платят нормально.
Но только она четко чувствовала людей и разделяла их на два лагеря: тех, кому положена прислуга, и тех, кому нет. Томские, пусть денег имели достаточно, к барскому сословию, безусловно, не относились.
Галина Георгиевна попала в семью программиста в драматичный момент. У Михаила только что родилась дочка, а мамашка, вместо того чтоб дите вскармливать, свалилась с сердечной хворью. Глава семьи в одиночку забрал ребенка из роддома и пару дней пытался младенчика нянчить самостоятельно.
Когда на третий день его самостоятельного хозяйствования в дом пришла Галина Георгиевна, попа у девочки была вся в опрелостях, на лице сыпь, глазенки закисли.
– Видите ли, я программист, – смущенно обратился к ней Томский, – и совсем ничего не понимаю в детях.
Галина Георгиевна взглянула на него сочувственно. И подумала: как бы хорошо стать в этой семье пусть не родной, но любимой и незаменимой.
Не удержалась. Погладила молодого отца по плечу. Произнесла ласково:
– Пойдите поспите. Теперь все будет хорошо.
Любой бы, может, смутился. Или бы спасибо сказал.
Но Томский с видимым отвращением стряхнул ее руку. И произнес брезгливо:
– Никогда больше меня не касайтесь.
…Пока мамаша прохлаждалась в больнице, Галина Георгиевна отдраила всю квартиру. Откормила главу семейства. Наследницу Леночку превратила в пухлощекую красавицу.
Женушка (которую муж почему-то именовал Кнопкой), когда выписалась, в изумлении на пороге застыла. Повела носом, пробормотала:
– Даже воздух другой стал.
– Еще бы! – свойски улыбнулась ей Галина Георгиевна. – Ты сколько пыли скопила!
И Кнопка – нет бы одернуть! – вдруг ужасно смутилась, начала оправдываться:
– Да это все из-за беременности, измотала она меня! Но сейчас я все уберу, обещаю!
– Да теперь-то чего убирать! – отмахнулась Галина Георгиевна. – Теперь у вас я.
И работала у новых хозяев на совесть. Домработницей, кухаркой, няней – в одном лице. А те… Нет, и хвалили. И платили вовремя. Но все время ощущение не покидало: тяготятся они, что в доме чужой человек. Все трое.
И Леночка, хотя Галина Георгиевна неутомимо девчонке пела, меняла погремушки, таскала на руках, явно радовалась, когда из рук няни ее брала мать. Хотя уж Кнопка-то точно не знала, с какой стороны к ребенку подойти, как развлечь. Стишки Чуковского и читала – это трехнедельной! А когда девочка плакала, вместо того чтоб укачать, начинала сама реветь. Вместе и завывали, дурынды.
А Томский – поди разбери, что этим мужикам нужно! – частенько просил свою ледащую супружницу ему сосисок сварить. Хотя в холодильнике – свежайшие, по всем правилам пожаренные отбивные.
Галина Георгиевна – есть ведь у нее и собственная гордость! – от неблагодарных даже уходить собралась. Да братец Севка отговорил:
– Ну куда ты, Галка, пойдешь? В горничные сейчас все больше филиппинок берут, от нянек педобразование требуют. И хозяева куда хуже бывают. Обматерить могут, графином в голову швырнуть. А тут – не любят тебя. Тоже мне, аргумент! Если считаешь, что мало платят, так и скажи. Я Томского заставлю тебе зарплату прибавить.