Настя опустила оружие и жалобно произнесла:
– Не убивай их, Миша. Поверь. Будет только хуже.
Наивная девочка. Произнесла свою речь и ждет благотворного эффекта.
На, получай.
Он вырвал из ее рук пистолет, отшвырнул в сторону.
Дальше – залепил ей пощечину. От души – в другой угол комнаты отлетела.
Подскочил к застывшему на полу телу и прошипел:
– Ты не забыла, Настя? В подвале есть третья комната. Будешь меня злить – сама туда пойдешь. Поняла?
Ночи в горах накатывали внезапно – как тошнота, как смерть. Только что в черном небе пробивались пурпурные всполохи, полумрак красиво выстилал лужайку, будто выпускали дым на театральных подмостках. Торопились досказать свое птицы, отчаянно вкусно пахли цветы. Если немного включить фантазию, слышались голоса, звон посуды – на ферме, в трех километрах к востоку, накрывали ужин… А потом вдруг все разом чернело, смолкало. Делалось страшным.
И Настя оставалась наедине с пустым, чужим домом. И с тем страшным неуправляемым человеком, кого она сама – добровольно! – выбрала себе в напарники.
Подвальные помещения обладали полной звукоизоляцией. Об этом Томский позаботился заранее – изучил вопрос и заказал самые современные материалы. Но Насте все равно казалось: она слышит стоны, проклятья, мольбы. Иногда (наверное, она тоже постепенно сходила с ума) видела тощие, в кровавых струпьях руки, что, непонятно каким образом, пробивались из-за наглухо забитых оконец, тянулись к ней.
Ей много раз хотелось просто сделать один телефонный звонок. В полицию.
Любой порядочный человек поступил бы только так. Спас, если это еще возможно, несчастных жертв. Вернул Томского в сумасшедший дом.
Но тогда, выходит, все было зря?
И она снова будет никто, нищая, ноль? Да к тому же – соучастница?!
Настя теперь часто вспоминала такие далекие юные годы. Когда она, решительная и молодая, мечтала женить на себе талантливого программиста Мишеньку. Ох, рассказать бы кому, насколько причудливо сбываются иногда мечты…
Она давно перестала по ночам спать. Слишком много кошмаров навалилось.
Самый страшный: Томский наконец выполнил свою миссию – там, в подвале. И теперь с топором (или что он выберет?) направляется расправляться с ней. Помощницей и свидетелем.
Запирала накрепко дверь, сидела у окна, глушила литрами крепкий испанский кофе… но иногда в голове все начинало кружиться, раскачиваться, плыть… она засыпала. Ненадолго, тревожно. И сегодня тоже сдалась усталости. Заснула.
Но очень быстро ее разбудил резкий скрежет.
Вздрогнула, подскочила, опрокинула чашку. В ужасе оглянулась на дверь – никто не ломится. Только потом посмотрела в окно.
Томский. Во мраке ночи серый, сутулый, страшный. Бредет по двору, словно вслепую, словно сам только выбрался из могилы.
Отпер замок гаража. Створки страшно загрохотали в звенящей горной тишине. Через минуту взревел мотор.
Сердце Насти наполнилось ужасом.
В гараже у них стояли два автомобиля. Один, «Пежо», взяли, по официальным документам, напрокат. Второй, старый «Фольксваген»-фургон, Томский купил на свалке.
Тоже долго сидел за компьютером, изучал вопрос. Выяснил: автомобильное старье, что отправляют на утилизацию, уничтожают не все и не сразу. Иногда местные кулибины собирают из множества развалин нечто очень даже ездящее. И (безо всяких, конечно, бумаг) сбывают с рук.
Иностранца, сказал ей тогда Томский, к подобной сделке и близко не подпустят. «Но ты, Настя, у нас девушка видная, по-испански болтаешь свободно, вот и найди мачо, кто подарит тебе такую машинку. Ну, или продаст».
Она, разумеется, стала горячо возражать: что это очень опасно и она никогда в жизни, но Томский перебил уже привычным:
– Двадцать тысяч евро тебя устроит?
И она (опять привычно) согласилась.
И вот теперь страшный черный фургон медленно выплыл из гаража.
Выключать двигатель Томский не стал. Выпрыгнул из кабины, спустился в подвал. Через минуту вернулся с большим пластиковым мешком. Швырнул его в салон. Ушел опять. Принес еще одну страшную емкость – размером поменьше.
Захлопнул двери фургона и выехал со двора.
На окно, откуда с ужасом наблюдала Настя, даже не взглянул.
В ночи дико вскрикнула выпь, далеко в горах прогрохотал камнепад.
«Я еще могу позвонить, – отчаянно думала Настя. – Если я позвоню… они его остановят уже в Капилейре!»
Но руку, что тянулась к телефону, словно парализовало.
А вот сумочка, где лежали ключи от «Пежо», паспорт и кредитные карты, прыгнула в руку сама.
Анастасия выждала, когда рев «Фольксвагена» окончательно растворится в ночи, и побежала в гараж.
«Прощай, Томский, и делай теперь что хочешь. Спасибо, что не стал убивать.
У меня есть шанс в третий раз начать новую жизнь.
Я никогда не стану счастливой, но хотя бы деньги у меня теперь есть».
Сева давно уже был в раю. Пах рай почему-то детским садиком – сладкой кашей, мочой, пластиковыми ведерками. И еще очень жарко было. Ну да. Райские кущи. Это вам не Арктика. В ушах приятно жужжало. Пчелы. Собирают мед с чайных роз. Изредка накрывала тошнота, но не раздражающая, а приятная. Словно объелся пряников или конфет.
А потом вдруг запахло морем. Воздух свободы. Нет, не так. Воздух свободной Европы! Как он был в ней счастлив…
Дальше вдруг: металлический скрежет. Приятное покачивание, словно в колыбели, прекратилось. Он по-прежнему ничего не видел. Только чувствовал – сильные руки схватили, швырнули. Грубо, сильно, но на мягкое.
Тишина. Шорох моря. Полная темнота.
Потом рядом – плюх! – свалилось еще что-то.
Взревел мотор, мерзко завоняло выхлопными газами. А дальше – только плеск моря. Накатилась волна – ушла. Накатилась – ушла. И еще, и еще…
Сева осмелился пошевелиться. Руки двигались. Он дернулся, попытался разорвать свой пластиковый кокон – и все получилось. В один прием, легко.
Он сидел – по пояс – в черном пластиковом мешке. Перед ним шумело море. Рядом – валялась его же борсетка. Он брал ее – когда? В прошлой жизни? Да. На концерт фламенко…
Небо пока что было серым, ночным, но на востоке уже проглядывала розовая полоска.
Начинался рассвет. Рассвет не в раю – на планете Земле. Рассвет в обычной жизни, с которой он давно попрощался. Рассвет, черт возьми! И море, и жизнь! Раны на теле аккуратно заклеены пластырем. Кровь не идет. Голова соображает. Он свободен!
Но у Севы даже не было сил разрыдаться.
В этот раз Хуан надумал ночевать в апельсиновой роще. Тишина, ароматы. А если совсем развезет, кислятиной, что растет на деревьях, и закусить можно.
Он выбрал апельсиновый ствол пошире да поглаже, привалился к нему спиной, укрыл ноги рваным пледом (всегда с собой таскал, для уюта) – и приступил к действу.
Черные капли рома в черной ночи. Звезды и одиночество. Одуряющий запах апельсинов. Хуан называл себя эстетом – и никогда не пил где-нибудь на помойках.
Но ровно в тот момент, когда бархат неба и нектар рома сплелись в абсолютную гармонию, тишину ночи взорвал омерзительный трескучий звук.
Какая сволочь ездит здесь на машине? Да еще явно прорывается сквозь деревья, с треском ломает ветки?
Хуана трусом не назовешь, но с полицейскими дела иметь не хотелось. Потому торопливо закрыл бутылку, бросил ее в сумку. Уложил туда же верный плед. Но сматываться не стал. Прежде надо посмотреть, что там такое.
Звук мотора затих.
Бездомный подошел поближе.
Los locos[7], зачем было вламываться в апельсиновую рощу на огромном «Фольксвагене»?!
Уже готов был выйти из тьмы и заорать, но увидел черную фигуру, что выпрыгнула с водительского места, и предпочел остаться в тени.
Оказалось, правильно сделал.
Потому как дальше водила в низко надвинутой на глаза шапочке открыл заднюю дверь и выволок на землю пластиковый мешок.
Труп?!
Хуан облился ледяным потом.
Нет, шевелится.
Он прищурился. Вот из мешка голова показалась, голые плечи, грудь… Баба! Да еще старая!
Хуан перекрестился и начал медленно отступать.
А водитель «Фольксвагена» вернулся в свой рыдван и попер дальше – ломались ветки, разлетались в стороны апельсины.
По счастью, безумие длилось недолго. Минут через пять шум стих. А еще через две округу потряс такой сильный взрыв, что весь ром и вся гармония немедленно вышли наружу.
Перепуганный, жалкий, на ходу вытирая рвоту, Хуан бросился было прочь. Но проявил благородство, вспомнил про бабу. Вернулся, увидел.
Она – голая, зато с сумкой! – тоже улепетывала со всех ног.
Хотя старенькая, а бежала резво.
Да еще и выкрикивала что-то – по-русски.
Хуан неодобрительно покачал головой.
В последнее время понаехало этих бывших советских немало, и от них, он считал, в Испании все беды.
Даже выпить спокойно не дадут.
Утро в Гранаде пахло рыбой и горячими булками. А еще (Томский чувствовал совершенно отчетливо) в воздухе ощутимо витали ароматы – нестираных носков и потных футболок. Сначала было решил – привычно – галлюцинация. Обонятельная. А потом заметил: пешком, бегом, на мопедах по городу мчатся студенты. Красноглазые, встрепанные, с перегарчиком. Сразу видно: развлеклись ночью отменно, даже вымыться-переодеться времени не нашлось. От них и воняет. Зато честно спешат в свои альма-матер, умники.
Томский (его футболка тоже была не самая чистая) почувствовал себя в утренней толпе еще больше своим. Остановился у уличного лотка, навернул горячих креветок из треугольного, хрустящего пакетика. Обжег губы кофе.
Солнце припекало жарче, асфальт горячел, обволакивал маревом. Михаил бездумно толкался в утренней толпе и пытался понять: хорошо ему? Или плохо?
Вдруг увидел: впереди мелькнули двое. Очень знакомые. Худая, нескладная, чуть похожая на циркуль женщина вела за руку девочку лет восьми. С золотистыми косичками.