– Льюис, что с тобой? Где перчатки и почему твой носок в таком состоянии?
– Случайно наступил ногой в воду.
Элис не догадалась захватить его перчатки и не заметила, что у Льюиса замерзли руки. Ей снова захотелось плакать, и на сей раз она не стала сдерживаться.
С того момента все окончательно испортилось. В Уотерфорде было невыносимо сходить с поезда среди толпы знакомых и делать вид, будто все в порядке. Льюис ушел в себя, и до него стало не достучаться. Гилберту пришлось напомнить Элис, чтобы она взяла себя в руки, и что она пьяна и плачет по вине его сына.
Гилберт чувствовал себя прилюдно униженным и, разозлившись, дома запер Льюиса в его в комнате. Элис приняла ванну, привела себя в порядок, и после ужина все пошло своим чередом: Льюис был невыносим, Элис изо всех сил старалась угодить, и Гилберт простил их обоих. Элис он простил в постели, так что Льюису не довелось узнать, что отец больше не сердится. Мальчик поужинал у себя и лег спать, не раздеваясь. За завтраком никто и не вспоминал о вчерашнем дне.
Наблюдая за Льюисом, Элис решила – с ним что-то не так. Она пыталась себя переубедить и ни с кем не делилась своим открытием, тем более с Гилбертом, ведь ему важно верить, что сын все перерастет. Однако в глубине души она считала его ущербным. Возможно, оставалась слабая надежда что-то исправить, но у Элис закончились идеи. Льюис напоминал ей раненую птицу – а раненые птицы обычно не выживают.
Глава восьмая
На террасе бушевал ветер, шелестел страницами нотных тетрадей, трепал полосатые навесы над балконами. Отель походил на океанский лайнер. Если поднять голову в небо, где мчались облака, казалось, что здание устремляется в открытое море. Медные инструменты сверкали на солнце так, что больно смотреть, а женщинам, проходящим по террасе, приходилось придерживать юбки и волосы.
На пляже у скал ветер дул слабее, и песок раскалился на июльском солнце. Льюис играл в игру: ступал босыми ногами с камня на песок и ждал. Некоторое время ничего не ощущалось, потом подошвы начинало жечь, и тогда он ждал еще немного. Поначалу боль была неявной, как будто отдаленной, но чем сильнее жгло, тем ярче ощущалась связь с землей под ногами. Наконец, боль становилась невыносимой, и Льюис отступал на камень, чувствуя обожженными ступнями каждую шероховатость. И тогда он испытывал облегчение и возвращался в этот мир.
Когда он только начинал, подошвы жгло лишь при соприкосновении с песком и несколько секунд спустя. Постепенно жжение стало непрерывным. Благодаря ему Льюис ощущал связь с миром, а не привычное оцепенение. От долгого молчания он чувствовал себя отрезанным от людей. Французский – а все вокруг, за исключением отца и Элис, говорили по-французски – Льюис знал плохо, и все же был вынужден его использовать. Прежде чем заговорить, он репетировал заготовленную фразу в уме и старался заучить ее наизусть. «Un verre d’eau, s’il vous plaît»[2], – повторял он про себя. Совсем простое предложение, но Льюис все равно волновался, что официант спросит что-то в ответ, а он или не поймет или начнет заикаться, хотя ему это несвойственно. Он и сам не мог понять, почему так явно представляет себя заикой, и часто ужасно боялся, что не сможет выговорить всю фразу, а собьется на полуслове и сгорит от стыда, особенно глядя на то, как легко и беззаботно общаются остальные.
– Давай, Льюис, скажи по-французски.
– Un verre d’eau, s’il vous plaît.
– Молодец. А нам, пожалуйста, бутылку «Сансер». Только охладите как следует, ладно?
Элис посмотрела на Льюиса из-под полей ослепительно-белой шляпы, которую она придерживала одной рукой, и завораживающе противное жжение в подошвах тут же вернулось.
– Льюис, ты с кем-нибудь подружился? Тут так много англичан. Кстати, я видела Трихернов!
– Прямо в отеле? – спросил Гилберт, и они принялись обсуждать, родственники ли они тем другим Трихернам, оставив Льюиса наедине с его мыслями.
Обычно стоило произнести вслух дурацкую фразу про стакан, как она тут же вылетала из головы, а сегодня почему-то прилипла, как назойливая муха. Льюису казалось, если как следует тряхнуть головой, то навязчивая фраза выскочит, но пришлось сдерживаться. «Un verre d’eau, un verre d’eau…»
– Не царапай ножом стол, будь умницей. И постарайся не ерзать.
Льюис честно старался сидеть смирно. Казалось, обед никогда не закончится. Еще и Элис с отцом вели себя как школьники, перешептываясь и глупо хихикая. С его матерью Гилберт держался по-другому; да, были и выразительные взгляды, и прикосновения, только совершенно иные. Они не давали друг другу спуску, и Льюис обожал наблюдать за их пикировкой. Противостояние между ними было неким ритуалом, они подначивали друг друга, чтобы раз за разом разжигать искру. Зато наблюдать за Гилбертом и Элис – скука смертная: бесконечные похвалы и лесть. Они вечно держались за руки и никогда не дразнили друг друга. Льюиса тянуло побыть с ними рядом, чтобы спастись от одиночества, а вскоре точно так же тянуло убраться от них подальше.
Неподалеку играли английские дети, но он не мог придумать, как попроситься к ним. Он никогда не умел проситься в компанию, просто раньше компания у него появлялась сама собой. Другие дети резвились в бассейне, визжа и поднимая фонтаны брызг. Туда Льюису тоже совершенно не хотелось. Он сидел рядом с Элис, которая расположилась на лежаке с журналом. Она была в шляпе и солнцезащитных очках, с коктейлем в высоком бокале и тщательно изучала последние веяния моды. «Если отель рухнет в море, она и не шелохнется», – подумал Льюис. А Гилберт и вовсе уснул. Уснул средь бела дня. И ведь даже на работу не ходил. Льюис встал и побрел к воде. Некоторое время он наблюдал за мелкой рябью и пляшущими бликами. Потом посмотрел вдаль на бескрайнее синее море, которое то набегало на берег, то отступало.
Бетонный пол приятно согревал ноги, и голоса вокруг зазвучали глуше, будто отдалились. Льюис почувствовал себя невидимкой. Оперевшись рукой на бетонную кромку, он скользнул вниз, и вода сомкнулась у него над головой. Соленая, совсем не такая, как в реке. Интересно, сколько он сможет так просидеть, не дыша? Он выдохнул и медленно опустился на дно. Там было гораздо тише. Гораздо привычнее. Он улегся на дно и раскинул руки.
Уже совсем скоро он ощутил нехватку воздуха и всплыл на поверхность. Тело как будто сделало вдох без участия самого Льюиса, и неожиданно ему это понравилось. Он провел за игрой целый час. Когда тебе нечем дышать под водой, то, выныривая и глотая воздух, как будто рождаешься заново. И кроме того, хоть какое-то занятие.
Часть вторая
Глава первая
Солнечные лучи пробивались сквозь листву, играли на светлых волосах Тэмзин и покрывали кожу золотистым глянцем. Платье лимонного цвета подчеркивало узкую талию. Юбка расширялась книзу и доходила ровно до середины колена, открывая безупречные голени. Льюис не мог понять, почему все девушки ходят с обнаженными руками и шеей, но только у Тэмзин руки и шея кажутся такими беззащитными. Если смотреть сзади и чуть сбоку, как смотрел Льюис, было видно изгиб ее профиля и улыбку. Волосы – светлые, невероятно мягкие и перевязанные белой лентой – или резинкой, а сверху лентой, словом, собранные, – сияя, тяжелой волной спадали к затылку, и Льюис почти ощущал их у себя под пальцами.
Остальные просто шагали вперед, ничего не замечая, кроме Эда Ролинза, будь он неладен, – ровесника Тэмзин. Им самым бессовестным образом было шестнадцать, и они шли рядом, как будто своим присутствием делали одолжение всей компании.
На прошлых каникулах Тэмзин еще не была блондинкой. В мае, как раз на шестнадцатилетие, Клэр повезла ее в город покрасить волосы. Сидя перед зеркалом в салоне на Уолтон-стрит, Тэмзин чувствовала, что наконец становится собой, как будто возвращается к своей утерянной сущности. В детстве волосы у нее были светлые, а потом потемнели, что она считала величайшей несправедливостью. Тэмзин знала, что в один прекрасный день снова станет блондинкой, однако очень тяготилась ожиданием и тем, что никто не видит ее настоящей. Когда в шесть лет волосы начали темнеть, она наотрез отказывалась с этим смириться, и каждое лето, когда они выгорали на солнце, думала: вот, наконец-то мой цвет возвращается. Словом, она сидела в кресле, и хозяин салона лично наносил отбеливающий лосьон, накручивал локоны на бигуди, проверял оттенок и текстуру, а мама, ассистенты и даже остальные клиенты смотрели на нее как завороженные. Действо напоминало реставрацию на троне.
Тэмзин снова была собой, и Эд не скрывал, что влюблен в нее. Она подозревала, что и Льюис влюблен, только не желает признаваться. Рядом с ним шли Фред и Роберт Джонсоны – эти, пожалуй, еще не доросли до влюбленности, хотя кто знает. Льюис ростом с Эда и потому казался старше. Он не имел присущей подросткам угловатости – правда, был развит только физически. Он слыл ужасным молчуном, и с ним никто не заговаривал первым.
Льюис брел, опустив голову, и мечтал, чтобы Джонсоны наконец прекратили трещать без умолку. Фред с Робертом как будто не существовали по отдельности – может, потому что близнецы. Все-таки они еще были детьми и болтали обо всякой ерунде, вроде комиксов.
За деревьями, в некотором отдалении, мелькала Кит. Джоанна Нэппер не пришла, так что из десятилеток Кит была одна. Она шла рядом с девочкой по имени Энни, гостившей у близнецов, которые не обращали на малышку никакого внимания. Энни все лето таскалась за Кит, и той пришлось разделить с ней положение «малявки». Энни не отставала ни на шаг, и Кит обращалась с ней ласково, понимая, каково быть самой младшей, однако ей до смерти надоело притворяться, и она шагала с кислой миной и страдала от жары.
Когда начались каникулы, две недели лил дождь, и Кит почти прочла «Бремя страстей человеческих», пока Тэмзин выбирала прически и щебетала с матерью о нарядах. Они вдвоем ездили в Лондон за покупками, а один раз даже побывали на коктейль-вечеринке. На Кит их развлечения навевали смертную тоску, она бы в жизни не поехала пить коктейль, даже будь постарше.