Льюис порвал на тряпки старую школьную рубашку с чернильным пятном и перевязал руку. С узлом пришлось повозиться, но в конце концов удалось помочь себе зубами. Зато сразу стало легче: ткань плотно прилегала к коже и надежно закрывала порез. Опустив рукав, Льюис лег на кровать и позволил себе ни о чем не думать.
Он не привык ложиться так поздно и ничего не ел со вчерашнего утра. Им овладело полное спокойствие. Рука саднила под самодельной повязкой, и он постарался сосредоточиться на боли и ждать, когда Элис позовет обедать. Однако она не позвала, а постучалась и вошла в комнату, застала его лежащим. Льюис поспешно сел спиной к спинке кровати и вопросительно взглянул на мачеху.
– У тебя все хорошо? – спросила она.
Льюис нехотя кивнул. Элис явно нервничала и заискивала, и от этого становилось неуютно. Она застыла на пороге, переминаясь с ноги на ногу.
– Льюис… Это из-за меня?
«Какой дурацкий вопрос», – подумал Льюис.
– Я тебя чем-то обидела? Ты же знаешь, я хочу тебе только добра.
Элис завела любимую песню. Теперь он должен ее утешать и убеждать, что она ни в чем не виновата. И вдобавок взять вину на себя. Обычно Льюису удавалось держаться от нее подальше, но сейчас деваться было некуда, и, несмотря на ее ухищрения, ему стало жаль Элис. Он решил: лучший способ прекратить эту игру – пойти ей навстречу, избегая лишних разговоров.
– Я проголодался, – проговорил он.
Элис лучезарно улыбнулась:
– Как раз пора обедать!
Глава пятая
Льюиса испугало, как легко он схватился за отцовскую бритву, и он пообещал себе, что больше такое не повторится. Особенно пугало, что резать себя оказалось приятно; ничего более ужасного он в жизни не совершал, однако страшнее всего была непреодолимая жажда боли и облегчение, которое приходило после. Как можно прекратить заниматься тем, что тебе помогает? Как отказаться от вредной привычки, если она вредит только тебе?
Он решил никогда больше не резать себя, но не сдержал слова. Второй раз он сделал это спустя месяц, когда рука зажила, и еще через несколько дней. А потом сбился со счета. В школе он не думал о бритве, она всегда ждала дома: острая, аккуратно сложенная в белоснежной ванной и такая притягательная. После он всегда тщательно прибирался, чтобы никто даже не заподозрил: до капельки смывал кровь с раковины и убирал бритву на место. С каждым разом наслаждение становилось все ярче, а за ним следовала горячая волна стыда. Постепенно резать себя вошло в привычку, острая жажда боли и стыд тоже превратились в рутину.
В Лондон удалось попасть только на следующих каникулах – с одной стороны, Льюис боялся отца, с другой – ни на миг не забывал о Джини, ощущая ее незримое присутствие весь долгий весенний семестр. В школе он снова стал ребенком, но воспоминания о близости никуда не делись. Джини была воплощением его желаний и надежд, и даже гнев отца не мог удержать Льюиса.
В субботу, незадолго до конца каникул, он тайком выскользнул из дома, приехал в Лондон до открытия клуба и решил подождать в пабе. Заказав себе выпить, он сел в углу. В пабе пахло пивом, на окнах красовались грязные разводы. Двое стариков беседовали о собаках.
Льюис быстро опьянел, однако не расслабился, как обычно, а только нервничал и робел перед встречей и злился на себя за это. Он выпил еще, вернулся в клуб и постучал – никто не открыл. С досады Льюис пнул дверь ногой, но ничего не почувствовал.
– Эй, парень! Льюис, да это ты? Помнишь меня?
Льюис обернулся. Рядом стоял бармен Джек. Льюис даже не слышал, как он подошел.
– Э-э… Джек?
– Точно, Джек. Идем со мной.
Джек отвел его в кафе, заказал чай с пирогом и табак и стал болтать с официанткой о полиции, лицензиях и облавах на подпольные заведения. Пирог блестел от густого коричневого соуса, одного цвета с крепким чаем. Льюис положил в чай сахару и, обжигаясь, принялся пить. Когда он закончил, Джек подтолкнул к нему жестянку с табаком. Льюис покачал головой.
– Джини ищешь?
Льюис кивнул. Джек взял шляпу и стал внимательно изучать изнаночную ленту.
– Где твой дом, Льюис?
Льюис решил, что ему сейчас прочтут нотацию. У Джека и впрямь порой проскакивали учительские замашки. Льюис был ему благодарен за угощение, но не хотел ничего обсуждать.
– А твой?
Джек понимающе кивнул.
– Я тут снимаю квартиру с приятелем. – Помолчав, он добавил: – А вообще на Ямайке.
Льюис смутно вспомнил страницу из школьного атласа и островки на голубом бумажном море.
– Льюис… мне кажется, у тебя что-то случилось.
Крыть было нечем и отвечать не хотелось.
– Когда она придет?
Джек улыбнулся:
– Джини – сама себе хозяйка. Идем-ка со мной, мне нужно принять товар, и помощь не помешает.
Стоя на тротуаре, Джек подавал Льюису ящики, а тот складывал их в погребе. Вскоре он вспотел и снял рубашку. Пошел дождь, Джек, который таскал ящики из грузовика, промок до нитки. Заглянув в погреб, он рассмеялся.
– От пива пот прошиб, да, приятель?
Закончив с разгрузкой, Джек отвел Льюиса помыться, и тот снова оделся. Они немного посидели в кабинете, потом Джек считал мелочь в баре, а пожилой уборщик подметал пол.
Наконец клуб открылся, и начали стекаться первые посетители. Льюис сидел за стойкой и ждал Джини, не сводя взгляда со ступеней. Джек что-то болтал о трубаче, который сейчас будет играть, и Льюис был не прочь послушать, но постепенно ожидание стало его утомлять. В клубе стало людно; темный зал пропах дымом. Льюис уже решил, что Джини не придет – да и вообще день с утра не задался, – как вдруг она показалась на ступеньках. Сначала появились черные туфли, чулки в сеточку и подол шубы, закрывающий платье, затем рука в перчатке на перилах. Поверх перчатки красовался браслет из крупных перламутровых бусин. Сегодня Джини была в черном. Прежде чем спуститься, она окинула взглядом зал и, заметив Льюиса, без тени удивления прошла прямо к барной стойке. Льюису захотелось вскочить, но он не шелохнулся.
– Привет, Джек, – сказала она, внимательно глядя на Льюиса.
– Мисс Джини. – Джек даже не обернулся к ней.
– Опять у тебя беспризорники.
– Я не мог бросить его на улице.
Джини улыбнулась Льюису.
– Ты такой милый. – Она поцеловала его в щеку.
Льюис не нашелся, что ответить, и не хотел выглядеть глупо, так что решил промолчать.
– Где ты пропадал?
– Нигде.
– Понимаю. За тобой Джек присматривает?
Льюис снова не знал, что ответить. Он желал ее, хотя и не был с ней толком знаком, и вдобавок чувствовал себя беспомощным.
Джини придвинулась ближе, и Льюис уткнулся лбом в ее шею, мгновенно забыв о толпе вокруг, взял ее за руку и стал изучать пространство между большим и указательным пальцами.
– Эй, ты что? – ласково спросила она.
– Я ждал.
– Ты замечательно умеешь ждать, – рассмеялась Джини. – Идем!
Все оказалось совсем не так, как Льюис представлял. Впрочем, представлял он довольно смутно. Джини привела его в кабинет, где он когда-то ночевал, – без окон, с яркой лампой под потолком. В своих робких мальчишеских мечтах он и не предполагал, что она будет такой деловитой и что они займутся любовью на диване.
Сначала возникло желание, желание касаться ее и обладать ею, даже не имея опыта, а когда он проник в нее, то едва не захлебнулся в море неизведанных ощущений.
Закрыв глаза, он входил в нее, будто погружался в черноту в своем сознании, а в момент разрядки путил слезу и с трудом сдержался, чтобы не разрыдаться, как ребенок.
Когда все закончилось, Джини рассмеялась. Льюис вздрогнул. Ему самому и в голову бы не пришло смеяться. Она выбралась из-под него и как ни в чем не бывало принялась поправлять макияж и одеваться. Льюис почувствовал себя брошенным. Правда, наблюдать за ней было приятно.
– Не волнуйся, – сказала она, – я не могу иметь детей.
Льюис смотрел на ее спину; лица он не видел, только отражение губ в зеркале.
– А почему?
– Не твое дело.
– Ты не против, если я позвоню?
– Нет, я не против, если ты позвонишь.
Она откровенно забавлялась. Льюис встал и направился к телефону. Похоже, Джини догадалась, что он хотел бы поговорить один, а может, ей просто было неинтересно.
– У тебя на щеке помада. Увидимся. – Она отперла дверь и вышла.
Льюис посмотрел в зеркало и вытер щеку. Потом оглядел кабинет. Стены, выкрашенные снизу в темно-зеленый, а сверху – в белый. Треснувшая обивка на диване. Он поднял трубку и сказал оператору:
– Гилдфорд шестьсот сорок пять.
Ответила Элис.
– Это Льюис.
– Льюис! Ты где?
– Я собираюсь в Юстон на школьный поезд. Привезешь туда мой сундук? – Сердце заколотилось.
– Что? У тебя ничего не случилось?
– Привезешь сундук? Мне в школу нужно.
– Конечно. Отец…
Льюис повесил трубку. В этот раз Джини пригласила его к себе домой.
Утром Льюис едва не опоздал на поезд, и в школе его оставили после уроков за отсутствие формы. Про себя он улыбнулся: забавно подвергнуться детскому наказанию за то, что переспал с женщиной и стал взрослым. Ему велели перевести отрывок из «Одиссеи»; он выбрал отрывок, в котором Одиссей пытался доплыть домой на Итаку, и вспомнил, что когда-то сам сочинял истории о древних героях. Сидя в кабинете для провинившихся, он ожидал, пока высохнут чернила на бумаге, и безуспешно пытался вспомнить, за что сражались его персонажи. Темнело, и кабинет погружался в полумрак. Вскоре учитель, который ждал вместе с ним, забрал перевод, швырнул в корзину для бумаг и отпустил Льюиса.
С раннего детства Льюис делил свою жизнь на части: до и после возвращения отца, потом до и после маминой смерти. А сейчас появилась новая веха – до и после Джини. «До» – это сладость поцелуя и первые тесные объятия, «после» – знакомая холодность, возникшая с того самого момента, как они переспали.
Их роман был странным даже для Льюиса. Они виделись только пару раз на каникулах, когда ему удавалось вырваться из дома, рискуя навлечь на себя неприятности, и Джини никогда особенно не интересовалась, где он пропадал. Он даже не знал, догадывается ли она о школе, пока однажды не услышал от нее: «Сто лет тебя не видела». Тогда он с некоторым удовольствием признался: «Я был в школе». Джини расхохоталась, Льюис занервничал, а она только сказала: «Разве мальчики из хороших семей бывают такими самостоятельными?»