Поначалу он пытался прятать от нее порезы на руке, однако Джини в конце концов их увидела и не сказала ни слова. Чаще всего она была с ним ласкова и все же каждый раз непредсказуема. Порой он весь вечер ждал, пока она его заметит; в конце концов он привык ждать, болтая с Джеком и официантками. Пожалуй, провести вечер без Джини было проще, чем с ней, если бы не жгучее желание вновь оказаться в ее объятиях. В Лондоне и рядом с Джини он ощущал себя другим человеком и дышал полной грудью. Отчасти Льюис оставался ребенком, который нуждается в присмотре и утешении, а Джини его совершенно не понимала; даже в постели с ней он чувствовал себя одиноким.
До и после Джини, до и после клуба, до и после джаза и Сохо, до и после того, как он познакомился с чернокожим барменом, научился пить джин, водить машину и курить…
Водить машину и курить научила его Джини, и уже за одно это он бы влюблялся в нее снова и снова. Закурив, он был потрясен; взрослые курили и никогда не демонстрировали, что с каждой затяжкой черепная коробка норовит лопнуть, а мысли путаются.
Наверное, к такому привыкают, решил Льюис. Он не понимал, как можно курить трубку. Отец курил, и это было отвратительно, и сам Льюис ни за что бы не начал. Если уж искать дурное увлечение, то хватит и сигарет; хотя ему нравился эффект курения так же, как и алкоголя, но трубка – нечто уродливое, муторное и вообще для стариков.
Дома он тщательно маскировался: никогда не обнажал руки и избегал смотреть Элис в глаза. Даже когда она пыталась подступиться к нему, он воротил нос и в то же время по-детски надеялся, что она заметит его, обнимет и придет на помощь, и одновременно стыдился своей надежды. Поначалу дурные пристрастия приносили облегчение, однако постепенно он оказался в их власти. Льюис знал, что нуждается в помощи Элис или кого-то из взрослых. Он боялся сам себя.
Глава шестая
Элис разложила на кровати новое платье и поставила рядом несколько пар туфель, чтобы выбрать подходящие. Судя по скрипу двери шкафа и знакомым шагам, Гилберт одевался в соседней комнате.
– Гилберт?
– Да, Элис.
Она надела чулки и сидела за туалетным столиком, изучая свои глаза в зеркале, словно пытаясь заглянуть в собственную душу.
– Что такое? – Он появился на пороге. – Ты еще не одета? До прихода гостей меньше часа.
– Гилберт…
– Что?
– У меня задержка.
Молчание.
– Большая?
– Неделя.
– Раньше ведь уже бывало… Ну, посмотрим.
– Гилберт…
– Не стоит обольщаться.
– Я и не обольщаюсь. Но целая неделя!
Гилберт сел на кровать. Элис пожалела, что завела этот разговор.
– Ты ведь будешь рад?
– Разумеется, буду. Я прекрасно понимаю, как давно ты ждешь.
– Тогда у нас будет настоящая семья.
– Я знаю.
Подойдя ближе, она опустилась перед ним на колени.
– Наверное, зря я так обнадежилась.
Он погладил ее по щеке.
– Ты очень красивая. Давай просто подождем. Постарайся об этом не думать.
– А я и не думаю.
– Это не помогает.
– Знаю!
– Собирайся, пожалуйста. Гости вот-вот придут.
– Я собираюсь.
Дики Кармайкл ждал в холле, нетерпеливо постукивая пальцем по часам. О своем доме он знал все: где сейчас находятся жена, младшая дочь и любой из слуг, в каком состоянии каждая комната – убрано там или нет, тепло или холодно, пустует ли она или занята. Дики было приятно ощущать свою власть. Радость омрачала только тоска по Тэмзин.
Без нее дом казался не таким, как будто не вполне принадлежащим Дики. После ее отъезда в Лондон не знать точно, где она находится, стало для него настоящей мукой. Он представлял ее на вечеринках, представлял, как с ней флиртуют, знал наперечет все ее платья и гадал, какое именно она надела, не замерзла ли и с кем проводит время в столь поздний час.
Иногда ему виделось, как безликие юноши ведут Тэмзин в чужие спальни в чужих домах и делают с ней то же, что делал он сам в их возрасте. При мысли о том, что они хватают руками его дочь, он закипал и с трудом убеждал себя выбросить подобные мысли из головы.
– Клэр! Кэтрин! Спускайтесь немедленно!
Кит сидела на подоконнике и читала, не желая спускаться. Утро она провела в лесу – училась разводить костер отсыревшими спичками, обжигая пальцы и утирая слезы с раздраженных глаз. Дома Клэр отчитала ее и велела переодеться. Листая книгу, Кит задумчиво жевала косичку.
– Кэтрин! Немедленно вниз!
Тон означал: «Если ты сейчас не спустишься, я это запомню и выпорю тебя за малейшую провинность». Кит не желала плясать под его дудку, поэтому не спеша прочла еще один абзац и только тогда спустилась. Мать и отец стояли у лестницы, надевая перчатки и не глядя друга на друга.
Льюис лежал на кровати. Для обеда с Кармайклами он еще недостаточно выпил. Впрочем, едва ли для этого можно выпить достаточно. Снизу донесся жеманный смех Элис. Откинувшись на спину, он закрыл глаза, уговаривая себя встать. К дому подъехала машина.
– Льюис! Гости приехали!
Под кроватью хранилась бутылка джина, и Льюис задумался, хлебнуть ли сейчас или отложить на потом, когда Дики, Клэр, Гилберт и Элис совсем разгуляются. Пожалуй, лучше на потом.
В ванной он умылся, проверил, что рукава опущены и застегнуты. На манжете обнаружились следы крови, так что пришлось переодеться, прежде чем выходить к гостям.
Клэр и Элис стояли у двери в сад, глядя на голые кусты. Кит сидела в кресле у камина и грызла ногти. Рядом стояли Дики и Гилберт с бокалами.
Льюис уселся за карточный столик у окна и притворился невидимым.
– Чудесная алхемилла, – сказала Клэр.
– Да, только ее постоянно объедают улитки.
– Хоста.
– Ах да, прошу прощения. Хоста, а не алхемилла. Алхемиллы такие красивые под дождем.
– А если посадить тут кампанулы?[3] Будет живее смотреться.
– Пожалуй…
– Конечно, цветы простенькие, но ведь и клумба небольшая.
– Кампанулы – это превосходно, – отозвалась Элис.
«Ну же, Элис, не стесняйся! Скажи, что не имеешь понятия, что такое кампанулы!» – подумал Льюис.
– Вообще-то я собиралась добавить розы, – заметила Элис.
– Разве у тебя мало роз?
Кит покосилась на Льюиса и тут же отвернулась, когда он ее заметил. Пора бы ей перестать жевать косичку и грызть ногти – дурная, почти людоедская привычка. Льюис бросил взгляд на Гилберта и Дики у камина. Удивительно, как отец умеет так весело смеяться над нудными историями Дики. Гилберт слегка покачивался на пятках, как пес в предвкушении погони за мячом.
Гилберт так и не привел в исполнение угрозу о спецшколе. Каким-то образом Льюису удавалось выходить сухим из воды, что бы он ни натворил. Если действовать осторожно, то в школе почти всегда удавалось избежать неприятностей. Главное – держать себя в руках и не выходить за рамки разумного.
– Конечно, летом было лучше, – сказала Элис, и Льюис про себя согласился. Летом и правда было лучше.
Лето выдалось долгое и ленивое, пронизанное эйфорией, не покидавшей даже в одиночестве. А еще был Лондон, и надежда, и ощущение полноты жизни. Зимой чувствуешь себя иначе, как ни старайся.
Кит снова украдкой взглянула на Льюиса. О чем он думает? И почему так неподвижно сидит? Он уставился в стену, а остальные будто не замечали его присутствия или делали вид, что вполне нормально вот так застыть в кресле и казаться отрезанным от всех. Это неправильно, решила Кит.
– Думаю, пора обедать, – сообщила Элис, и все отправились в столовую.
На закуску подали заливное, которое ели маленькими кусочками под разговоры о гольф-клубе и новых правилах членства. Льюис почесал зудящую руку о колено, и ему показалось, что порезы начали кровоточить. Извинившись, он вышел из-за стола и поднялся к себе в комнату.
Закатав рукав, он обнаружил, что кровь угрожает запачкать рубашку. Льюису до смерти надоели гости, и возвращаться к ним он не имел ни малейшего желания. Он отхлебнул джина из бутылки, которую держал под кроватью, и пошел в ванную наложить повязку. Делать это одной рукой всегда было непросто, а тут еще и голова кружилась от алкоголя. Кровоточил и саднил самый глубокий порез.
– Льюис, что тут происходит?
На пороге стояла Элис. Неизвестно, когда она подошла и видела ли его истерзанную руку: недавно он сделал свежие порезы поверх незаживших старых, и выглядело довольно жутко. Элис смотрела на него в упор, побелев как полотно.
– Что это такое? Что ты сделал?
От ее взгляда его защитный ледяной кокон начал таять. Элис так искренне расстроилась, что в душе Льюиса впервые за долгое время что-то шевельнулось. Неудивительно, что Элис напугала его рука.
– Льюис, ради бога объясни, что ты натворил?
Он одновременно испытывал стыд, тошноту и некоторое облегчение, причем облегчение с каждой минутой становилось все более явным.
– Руку порезал… Прости.
Перепуганная, она заглянула ему через плечо, думая о гостях в столовой.
– У тебя кровь идет. Постой. Подожди меня здесь. – Она почти вытолкала его из ванной, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя слабость в ногах.
Увиденное не укладывалось у Элис в голове. На самом деле она пришла в ванную, чтобы скрыться от гостей и проверить, не начались ли месячные. Подняв юбку, она погрузила в себя палец, затем вытерла его о туалетную бумагу. След был бледно-розовый, еле заметный. Вдобавок снова заныл низ живота. Мир вокруг разом потускнел. Элис достала из шкафчика пояс и прокладки, выпрямилась и широко открыла глаза, чтобы сдержать слезы. Она вспомнила о Льюисе и о том, чему только что стала свидетелем, и постепенно шок от увиденного стал затмевать переживания о ребенке.
Элис встала и открыла дверь, на лестничной площадке было пусто. Снизу донесся смех Дики.
Дверь в комнату Льюиса оказалась закрыта. Зачем он вообще ушел из-за стола, да и она тоже? Что подумают Дики и Клэр? Чуть не плача от досады, Элис вошла к Льюису. Он снова пытался перевязать руку.