Кит добралась до кровати и легла на живот, чтобы не касаться покрывала задней поверхностью бедер. Закрыла глаза и постаралась подумать о чем-то хорошем.
Поначалу ее одолевали тяжелые мысли. Она не сдавалась, и постепенно стали приходить образы – ясные, но как будто подернутые пеленой.
Кит представляла, что путешествует на Северный полюс, из одного лагеря в другой, и ей нужно гнать собак, чтобы оказаться под крышей до ночи. В своих фантазиях она куталась в меха и слышала свист саней, несущихся по жесткому снегу. Над ней простиралось огромное черное небо, усеянное звездами.
Глава седьмая
Воскресенье выдалось вполне обычным. Безнадежным, полным ненависти, бессмысленным. Каждый играл свою роль в непонятном Льюису спектакле, в котором он не желал участвовать. Однако беды ничто не предвещало.
Погода стояла теплая, в церкви витал аромат свежих цветов, а платья и шляпы были по-весеннему яркими.
Прихожане уже пропели гимн и прочли молитву, и теперь викарий произносил проповедь, которую прерывали только шуршание юбок и скрип туфель.
Льюис разглядывал своих сверстников и думал о том, какие они еще дети: растут в окружении мам и сестер, ходят друг к другу в гости, играют, радуются, живут по простым и понятным правилам. И никто не может влезть в его шкуру. Да они ничего не знают о жизни, переживают из-за каких-то мелочей, вроде оценок за контрольные и крикета. Льюис был исключен из этого круга. Он уже и не помнил, когда разучился жить, как все. Ему казалось, что у каждого сидящего в церкви в груди на месте сердца зияет огромная черная дыра с рваными краями.
После службы они были приглашены на обед, кажется, к Джонсонам. Льюис обещал отцу пойти, но сейчас страдал от привычного похмелья, которое про себя называл церковным. В душе нарастал гнев, который все труднее становилось сдерживать. Льюис предпочел бы затаиться и молчать; в последнее время он все чаще причинял боль или себе, или другим. Данное отцу обещание многое для него значило, хоть Гилберт и считал иначе. Льюис сидел, стараясь притвориться невидимкой и держать себя в руках, только ради отца; каждый раз он из кожи вон лез, чтобы его не подвести, и каждый раз подводил.
Викарий умолк. Люди начали вставать со своих мест, и Льюис тоже встал. К двери продвигались медленно; никто не позволял себе толкаться, даже если очень хотелось.
Пройдя мимо викария, стоящего на пороге, люди начинали разговаривать. Льюис еще не до конца освободился от церковного оцепенения и смотрел себе под ноги, как вдруг кто-то позвал его по имени. Мальчик поднял голову и увидел Дики Кармайкла.
– Ну что, Льюис, у Джонсонов будешь вести себя прилично?
Дики кричал издалека, и на него стали оглядываться. Сунув руки в карманы, Дики ждал ответа. Льюис, изнемогающий от всеобщего внимания, не сказал ни слова.
– Дики… – вступился Гилберт.
– Постой, Гилберт! Дэвид? – Дэвид Джонсон обернулся на зов. – Это твоя вечеринка – ты рад принимать у себя этого мальчишку?
Льюис не расслышал ответ Дэвида, потом заговорил кто-то еще, но Дики настойчиво кашлянул, требуя внимания.
– Смотри мне, Льюис, мы за тобой наблюдаем. Я говорил с викарием, и он того же мнения. Лучше, если ты будешь знать, как к тебе относятся.
Викарий уже вернулся в церковь и не мог подтвердить или опровергнуть его слова.
Дики выразительно посмотрел на Льюиса и обернулся к Клэр.
– Пора идти.
Он взял ее за руку и подтолкнул вперед, как будто прокладывая себе дорогу в толпе. Тэмзин и Кит пошли следом. Люди стали расходиться. Послышался смех, и вскоре все вернулись к обычным разговорам. Гилберт, Элис и Льюис не двигались с места.
Элис издала нервный смешок:
– Я никуда не пойду.
– Пойдешь.
– Нет, Гилберт. С ним не пойду. Ты сам слышал, его не хотят видеть.
Казалось, они и забыли, что Льюис рядом.
Гилберт был непреклонен.
– А ты слышала, что сказал Дэвид. Мы все – желанные гости. Напрасно Дики вообще полез – пожалуй, я с ним поговорю, – но худшее, что мы можем сделать, – это не явиться. Как я потом буду смотреть ему в глаза? Что мы скажем Дэвиду и Хилари?
– Гилберт…
– Нет, Элис. Если я не боюсь, то и ты справишься.
Он протянул ей ладонь, и они зашагали к дороге, взявшись за руки. Льюис пошел следом.
Дома Элис заново накрасилась, Гилберт и Льюис ждали в холле. Наконец они сели в машину и поехали к Джонсонам.
Погода поменялась. Холодный ветер гнал огромные тучи, затянувшие тенью землю. Во время оттепели коктейли подавали на террасе, однако непогода вынудила уйти в дом. Гости толпились в гостиной у камина.
Элис и Гилберт стояли плечом к плечу. Элис ежилась от холода, Гилберт смотрел перед собой ничего не выражающим взглядом. Не в силах видеть, как из-за него родителей вежливо обходят стороной, Льюис вышел в холл.
Джонсоны жили в эдвардианском доме, с квадратными залами и голыми стенами. Лестница в оливково-зеленом холле вела на обшарпанную площадку. Из гостиной послышались удивленные возгласы, и, выглянув в окно, Льюис увидел снег. Пока люди в гостиной громко восторгались снегопадом в апреле, Льюис выскользнул из дома через переднюю дверь.
На улице потемнело, как при грозе. Льюис стал смотреть в небо.
Кит стояла у стены и видела, как Льюис отошел от двери, сунул руки в карманы и задрал голову. Она тоже смотрела вверх, приветствуя снег. Обернувшись, Льюис заметил, что не один.
Ветер унялся, стало тихо и спокойно. Кроме них, у дома никого не было.
Кит подошла на несколько шагов ближе и улыбнулась. Льюис улыбнулся в ответ, и они стали вместе смотреть в небо. Поначалу падали редкие крупные хлопья, постепенно их становилось больше и больше, и они медленно садились на лицо. Если присмотреться, можно разглядеть снежинки высоко вверху – крошечные и сливающиеся в одно большое пятно. Кит была в платье с короткими рукавами, из которых торчали тонкие беззащитные руки, еще загорелые, даже после зимы.
– Ты, наверное, ужасно замерзла.
– Ничего страшного.
Среди покоя и безмятежности вдруг завыл ветер, взметнув снежные вихри, небо как будто вспыхнуло, а потом буря улеглась так же быстро, как и началась. Стало светло, и безмятежность куда-то улетучилась. Кит и Льюис вернулись в дом. Он закрыл за собой дверь, Кит бросила на него застенчивый взгляд, и они без единого слова направились к гостям.
Льюису полегчало. Стало спокойно, как будто внутри переключили тумблер. Пожалуй, у него хватит сил прожить этот день. Главное, не вспоминать о Дики и постараться больше не совершать дурных поступков. Например, не резать себя – он так стыдился этого занятия, что не пытался понять причину, просто считал его одним из своих многочисленных проступков.
Он открыл ближайшую дверь и оказался в комнате, где они играли детьми. Когда-то ее называли школьной комнатой, теперь тут была очередная гостиная, почти без мебели, только в углу стояла лошадка-качалка. Льюис вспомнил, как они в шутку дрались тут с Фредом или Робертом.
– Что ты тут делаешь?
Льюис обернулся. На пороге стоял Том Грин, чуть поодаль – Эд Ролинз.
– Ничего.
– А до этого что делал? – тоном начальника спросил Эд. Ему исполнилось девятнадцать, он уже закончил школу.
– Ничего.
– Ты что-то взял?
– Что?
– Я говорю, украл что-то?
– Что тут происходит? – За плечом Эда возникла Тэмзин.
Комната была большая, с деревянными половицами без ковра. Льюис стоял у окна, трое его собеседников – у порога.
Эд и Том что-то сказали друг другу, слов Льюис не разобрал.
– Лучше уходи отсюда, – велел Том. – Мистер Джонсон не обрадуется, что ты тут торчишь.
– Мальчики, перестаньте, – вмешалась Тэмзин. – Что за глупости. Нам всем положено быть в гостиной.
Эд и Том вошли в комнату, а Тэмзин задержалась у двери, выглядывая в холл, затем покосилась на Льюиса.
– Пожалуйста, идем отсюда, – сказала она Эду.
Послышались шаги, и Эд с Томом резко обернулись. На пороге появился Фред Джонсон.
– А, вы его нашли. Что он делал?
– Не знаю, просто болтался тут.
– Фред, да что с вами всеми такое? – воскликнула Тэмзин.
Не обращая на нее внимания, Фред встал рядом с Томом и громко объявил:
– Убирайся! Это мой дом. Тебя никто не хочет тут видеть.
– Тэмзин, мы сами разберемся, – возразил Эд.
Льюис улыбнулся про себя. Значит, вот как все обернулось после слов Дики? Они решили, у них развязаны руки. Ну что же, так тому и быть.
– Чего ухмыляешься?
Льюису это было только на руку. Они хотели драки, но без нужного настроя – когда кровь кипит от злости – никакой драки не получится. Зато ему даже настраиваться не надо, достаточно позволить себе быть собой. Он для них почти неуязвим, ведь в отличие от них не боится ни травм, ни боли. Ему все равно.
Сначала Льюис бросился на Эда, как на самого крупного и самого заклятого врага, и даже успел как следует врезать до того, как его схватили. Эд ударил его в солнечное сплетение, а Том – в челюсть. Казалось, голова сейчас взорвется, и это было прекрасное ощущение. Тэмзин помчалась за помощью, так что все продлилось не более минуты. Фред и Том прижимали его к полу, при этом Том еще придерживал его голову коленом. На Льюиса посыпался град ударов, но тут в комнату ворвались Гилберт и Дэвид Джонсон.
Драка была на такой уж серьезной. Эда и его сообщников трясло от страха, зато Льюис впал в ярость, и его удерживали втроем: отец, Дэвид и даже Эд, который не забывал ныть, как у него болит глаз. На пороге столпились люди, заглядывая в комнату.
Как только драка прекратилась, звенящая тишина сменилась гулом голосов. Противники Льюиса принялись осматривать синяки и царапины, делая вид, что серьезно пострадали. Люди у двери глазели, вытянув шеи, и передавали сзади стоящим, что они видят. Приступ ярости у Льюиса закончился, и он опять замкнулся в себе.
Кит ни в чем не участвовала, сидела в гостиной у окна. Она буквально запретила себе бежать за остальными. Рассказ Тэмзин был довольно расплывчатым, однако, зная Льюиса, Кит догадывалась, что произошло, и не хотела видеть его униженным и опустошенным.