Гилберт налил себе и Элис вина. На мгновение его рука застыла над столом, и Льюис поймал себя на том, что не может отвести от нее взгляд. Рука с бутылкой приблизилась.
– Ты молодец! – Гилберт налил вина Льюису, и в этот момент как будто что-то щелкнуло.
В глазах у Льюиса потемнело, и он с силой выбил бутылку из рук отца. Бутылка врезалась в стену, и Гилберт присел, закрываясь от летящих осколков. Теперь настал черед изысканно сервированного стола: зазвенел хрупкий фарфор, накрахмаленная скатерть треснула, обнажая полированную древесину. В припадке ярости Льюис крушил и ломал все вокруг, видя сквозь мутную пелену, как перепуганная Элис отпрянула и съежилась в углу, – а потом сделал вдох – пелена растворилась, и он осознал происходящее.
Гилберт выпрямился и закричал, плача в бессильном гневе, но Льюис уже выпрыгнул в открытое окно за его спиной.
Они вернулись за растерзанный стол, и Элис принялась собирать в ладонь осколки.
– Почему он это сделал? – слабым голосом спросил Гилберт. – Зачем? Неужели у него не в порядке с головой? Элис? – Он умоляюще взглянул на нее, однако она смотрела в сторону. – Элис?
– Не знаю. – Она продолжала складывать битое стекло в ладонь.
Льюис не знал, как теперь возвращаться домой. А не вернуться нельзя: у него нет ни выбора, ни шансов устроиться одному. Он уже забыл свой изначальный план, забыл, зачем приехал в родную деревню. Только смутно помнил, кем мечтал стать, сидя в тюрьме. Теперь все надежды рухнули.
В лесу было темно и душно, лишь кое-где пробивались полоски солнечного света. Льюис шагал куда глаза глядят – в движении становилось чуть легче – и ждал, когда придет в себя окончательно. Отец и Элис не выходили из головы, и он мечтал взять нож и вырезать их из памяти. Нож буквально стоял у него перед глазами – короткий, с толстым лезвием, способный иссечь из мозга все дурное. Он и Элис… Послышался шум воды, и Льюис понял, что вышел к реке.
Ближе к воде деревья росли не так густо. В отдалении река сворачивала в лес; узкий берег, поросший папоротником, плавно уходил вниз. Все мысли разом выветрились, остались только излучина, лес да тишина. Льюис пошел к реке. День стоял безветренный, только у воды дул легкий бриз; вокруг шуршали листья, и на земле плясали солнечные блики.
Неожиданно ветер утих, и вернулась жара. В реке виднелись голова с гладкими темными волосами и обнаженные плечи. Присмотревшись, Льюис узнал Кит.
Почуяв его присутствие, она обернулась и вскрикнула:
– Эй! Не смотри на меня!
Он ничего не видел – Кит была под водой и к тому же в тридцати футах от него, – однако послушно отвернулся.
– Я сейчас выйду.
Послышался плеск воды и топот босых ног. Затем звуки стихли: видимо, Кит одевалась.
– Ненавижу воскресные обеды «в кругу семьи», – фыркнула она. – А ты?
Льюис вспомнил разгромленную столовую и свой побег в открытое окно и улыбнулся. Дурные мысли испарились как по волшебству, и ему стало спокойно.
– Уже можно смотреть?
– Угу.
Он обернулся. Кит, еще мокрая после купания, извернувшись, возилась с застежкой на спине. Влажные волосы лоснились и блестели.
– Ты похожа на детеныша выдры.
– Я бы попросила! В октябре мне исполнится шестнадцать. Поездка в Швейцарию и так далее.
Она бросила попытки застегнуть платье и улыбнулась. Льюис подошел ближе.
– В ту ночь все нормально закончилось? – с деланой беззаботностью поинтересовалась Кит.
Он вспомнил ту ночь, Кит, потерянно сидящую в машине, себя самого за рулем, Элис…
– Вполне. А у тебя?
– Да понимаешь… дело в том, что отец меня ненавидит. Твой тебя тоже, наверное.
– У моего есть причина.
– И какая же? Церковь и все такое?
– И все такое.
Ему не нравилось, куда идет разговор.
– А что?
Кит ждала. Искренне хотела, чтобы он заговорил. И ему захотелось поделиться сокровенным.
– Иногда… – Он запнулся. Говорить было страшно. – Иногда кажется, что я отрываюсь от этого мира… что мир где-то далеко. И вокруг темнота. И я часть этой темноты. И в последнее время я не знаю, смогу ли вернуться. У тебя так бывает?
Кит скользнула взглядом по его лицу.
– Конечно.
Больше слов не требовалось. Они молча пошли вдоль реки. Впереди берег сужался, и тропинка упиралась в деревья. Они остановились, и Льюис посмотрел на Кит.
– Почему отец тебя ненавидит?
– Он считает, что я чудовище.
– По-моему, ты замечательная. – Льюис обрадовался, видя, что Кит просияла.
Ее выцветшее платье оттеняло загорелые плечи и шею. Кнопки на спине застегнуты кое-как, а то и вовсе не застегнуты. Кит смешная, и всегда была смешная, подумал он. Дитя, искреннее и радостное, и часто такое серьезное, что невольно хотелось ее поддразнить. Кит упорно отворачивалась, и он вспомнил, как она сказала, что влюблена. Интересно, как ее угораздило? А может, ему и вовсе послышалось. Льюиса притягивала ее застенчивость, и, не удержавшись, он легонько ткнул ее пальцем в ребро, потом еще и еще, пока она не засмеялась.
– Не надо!
Он обожал ее смех и продолжал щекотать.
– Прекрати!
Кит попыталась его ударить, и он закрылся руками. Вид у нее сделался весьма воинственный, и Льюису пришлось перехватить ее запястья. Тогда она начала пинаться ногами. Они оба хохотали. Кит не была настроена отступать. Он решил поддаться и, навзничь упав на землю, стал смотреть на нее снизу вверх.
– Ага! – торжествующе воскликнула Кит, возвышаясь над поверженным соперником.
Льюис засмеялся, любуясь ореолом солнечного света вокруг ее головы, и сел. Кит молча ковыряла землю носком туфли. Потом нашла какую-то интересную палочку, уселась спиной к большому дереву и стала рисовать узоры на песчаной почве. Льюис сел рядом у широкого ствола, прикурил сигарету и откинулся назад, прикрыв глаза от дыма.
С ней хорошо. Куда лучше, чем одному.
– Тебе врезала Дора Каргилл.
– Ага.
– Она не в себе.
– Да, я слышал.
– А расскажи про тюрьму. Как там?
– Ничего особенного.
– С тобой плохо обращались?
– Я не высовывался.
– На школу похоже?
– Да, только там еще и учат.
– Чему?
– Я умею делать деревянные столы. И крепить к ним колесики.
– Да уж. Отличная профессия.
– Непыльная?
– Вроде того.
– Ай! – Кит загнала себе занозу.
– Покажи.
Она протянула руку, и Льюис стал ее осматривать.
– Больно вообще-то. Не нажимай!
– А как же тогда вытащить?
Кит отдернула ладонь и засунула палец в рот. Жест получился одновременно и детским и недетским и еще почему-то тревожным.
– У меня есть нож.
– Неправда!
– Правда. Покажи занозу, я вытащу.
– Нет!
– Я думал, ты терпеливая.
– Иногда.
– Ну, давай руку.
Льюис сделал вид, что роется в кармане.
– Не дам!.. Нет у тебя никакого ножа.
– Точно, нет.
Он снова прислонился к дереву, а Кит стала сосредоточенно ковырять палец. С ее волос упала крупная капля воды. Влажное платье липло к телу. Льюис смотрел на ее плечи, щеки, наклон головы. Ее можно было бы нарисовать несколькими уверенными, четкими мазками.
– Зачем ты обрезала волосы?
– В одном фильме была девочка с короткой стрижкой. Я подумала, что будет красиво.
– А не мальчик с короткой стрижкой?
– Нет, девочка. Да ну тебя!
– Тебе идет.
– Папа был в бешенстве. Сначала я постриглась сама – получился тихий ужас, и пришлось ехать к парикмахеру в Тервилль. Родители хотят, чтобы я отпустила волосы, только я не собираюсь.
– И не надо.
Шапка мягких темных волос подчеркивала изящество шеи. Льюис подумал, что Кит красива, не общепринятой красотой, а как-то иначе.
– Зачем ты сжег церковь?
Льюис поморщился. Глупый вопрос.
– Нет, правда. Зачем?
– Не знаю. Так получилось. Хотел посмотреть, что выйдет.
– Да уж, зрелище было яркое.
– Угу.
– Видел бы ты, какой поднялся шум.
– Видела бы ты судью.
– Тебя обсуждали на собраниях.
– Меня чуть не линчевали.
Кит рассмеялась. Некоторое время они молчали.
– Маму тоже похоронили на церковном кладбище, а она его терпеть не могла. Но, в общем, я не поэтому поджег. Даже не знаю почему.
Кит кивнула.
– Как твоя заноза?
Она протянула палец, и Льюис наклонился рассмотреть поближе. Кит затаила дыхание.
– Кит!
От громкого окрика они подпрыгнули. У реки стояла Тэмзин.
– Я тебя часами разыскиваю! Ты же знаешь, нам пора ехать! Мы все давно ждем.
– Извини.
Кит встала, отряхивая с платья и босых ног комочки земли. Тэмзин была в том же наряде, что и в церкви, безупречная и сердитая. Кит покосилась на Льюиса, который при виде Тэмзин забыл о ее существовании.
– И тебе привет, – сказал он.
– Если ты торопишься, то пойдем, – заявила Кит и потащила Тэмзин за руку. Напоследок та бросила взгляд через плечо.
– Пока, Льюис. На неделе я привезу тебе обед в вашу солидную контору.
– Спасибо.
Льюис проводил девушек взглядом. Ему стало гораздо лучше, но домой не хотелось. Наконец в сумерках он побрел к саду.
На лужайке стояла Элис: она видела, как Льюис показался из-за деревьев, и вышла ему навстречу.
Он остановился. Теперь не пройти незамеченным.
– Где отец?
– В доме. Где ты был?
Она спрашивала не как мачеха, а как женщина, и Льюис не стал отвечать. Из-за спины Элис на него таращились тусклые окна отцовского дома. Льюис упорно избегал смотреть на нее, вопреки всем попыткам привлечь внимание.
– Льюис, ты ведь не подашь виду, правда? Будешь притворяться, как раньше?
– Да.
– Льюис?
– Что?!
– Ты понимаешь, чего я хочу?
– Не знаю. Честно. Отстань от меня.
– Ты ведешь себя как будто…
– Перестань!
– Пожалуйста, не будь таким…
Элис заплакала, и он против воли взглянул на нее. Чем дольше он смотрел, тем сильнее хотел ее утешить, и это было невыносимо. Ему почудилось, что она тянет к нему руки. Не оглядываясь, Льюис вошел в дом и поднялся к себе в комнату, однако и там было тревожно и небезопасно, и он принялся ходить взад-вперед, стараясь не поддаваться дурным желаниям, а наконец успокоиться и лечь спать.