Льюис прополоскал рубашку и, отжав, повесил на дереве сушиться под утренним солнцем. Надел брюки и старательно отряхнул налипшие листья и комья грязи. Повязка на руке промокла во время купания, однако порезы не кровоточили.
Хотелось есть. В заднем кармане лежал бумажник, но едва ли стоило идти в деревню, да и в окрестные тоже. Сигарет оставалось всего шесть – совсем негусто. Льюис закурил, держа сигарету мокрыми пальцами.
Вытерев ладони о брюки, он вышел на солнце погреться и задумался, что делать дальше. От холода мозг работал ясно и четко. Надо вернуться, только осторожно, чтобы его не поймали.
Набросив мокрую рубашку, он зашагал через лес, чистый и свежий при дневном свете. Рубашка высыхала на ходу.
Глава одиннадцатая
Льюис устроился в ветвях дуба примерно в пятнадцати футах от опушки леса и наблюдал за домом Дики Кармайкла.
Листва скрывала его из виду, широкая ветка позволяла удобно прислониться к стволу и при этом иметь полный обзор. Поначалу Льюис опасался, что его обнаружат, но укрытие было надежным, а к краю сада, где ничего не росло, никто не подходил. Он курил, стараясь растянуть остаток сигарет на весь день, наблюдал и думал о будущем. Была пятница, в понедельник ему предстояло явиться на службу в Кент.
Утром ничего примечательного не случилось. Садовник прополол клумбы у самого дома, чем хоть немного скрасил Льюису одиночество, а около десяти часов Дики отправился на работу. Льюис услышал стук передней двери и увидел «роллс-ройс», выезжающий по дорожке. После этого он перестал так напряженно всматриваться и в ожидании Кит дал волю разным мыслям.
Льюис думал о Дики. В основном о том, как его убить, но кроме того пытался понять, как рассуждает такой человек, как он. Чтобы сохранить способность мыслить здраво, он запрещал себе представлять, как Дики истязает дочь, вместо этого задавался вопросом, чем он себя оправдывает и каким образом умудряется держать все в секрете. Льюис думал о Кит: о ее страшных синяках и о том, что гордость не позволила ей никому рассказать. Льюис обожал ее гордость, и все же глупо так долго терпеть побои и не просить о помощи. Интересно, могла ли Кит поделиться с кем-то в школе? Если она похожа на него, то нет. Льюис знал, что признаться в подобном почти невозможно. Не исключено, что ей мешал стыд. Это особенно несправедливо, ведь Кит замечательная и ни в чем не виновата. Интересно, сильно ли досталось Тэмзин? После той злосчастной прогулки в лесу Льюис ее не видел и не особенно ею интересовался, и все же надеялся, что она не очень пострадала. Он вспомнил голубые туфли, которые Тэмзин бросила на земле, когда убегала от него. Тогда она не на шутку его разозлила, теперь это уже не важно. Они оба одинаково не понимали друг друга. Раньше Льюис и сам не знал, чего хочет. Зато знает сейчас.
Послышался телефонный звонок, и вскоре к дому подъехал фургон, который отправили на задний двор, к бывшим конюшням. Льюис прикурил третью сигарету. Через несколько минут к дому подошли Клэр, дворецкий и рабочие, которые принялись осматривать изуродованные окна. Часть окон была полностью разбита, а у некоторых погнулся свинцовый переплет. Опасаясь быть замеченным, Льюис погасил сигарету о дерево, потом понял, что его никто не видит, и принялся с удовольствием наблюдать, жалея, что поддался страху и растратил драгоценный запас – не прошло и полдня, а сигарет осталось всего три. Он старался не думать об обеде и смотрел, как рабочие приносят стекло, вырезают по размеру и устанавливают в рамы. Где же Кит? Ее так не хватает.
И тут она вышла, словно услышав его мысленный призыв.
В руках она держала книгу и яблоко, а под мышкой – котенка. Впрочем, котенок умчался, как только Кит опустила его на землю. Она прошла по террасе и легла с книгой на траву, болтая ногами и кусая яблоко. За ее спиной продолжался ремонт, а Кит нежилась на солнце и читала, прямо на глазах Льюиса и всего в каких-то шестидесяти футах от него.
Она была босиком, в шортах и в футболке, похожих на школьную спортивную форму. Льюис залюбовался ее ушами и манерой держать яблоко всей ладонью, откусывая большие куски. Он попытался разглядеть название книги, но не смог. Кит была загорелой и гладкой, и очень гармонично сложенной. «Такое тело лучше выглядит обнаженным, чем в одежде, – подумал Льюис. – В одежде тоже неплохо, но без нее красивее». Он постарался не раздевать ее мысленно – так нечестно, ведь Кит не подозревает о его присутствии – и закрыл глаза, мечтая погладить нежную кожу под ее коленками. Ему хотелось коснуться ее бедер, положить руку на спину и исследовать линию талии и текстуру кожи. Хотелось снова коснуться ее волос над нежной шеей, постриженных по-мальчишески и все же не совсем по-мальчишески.
Прогнать мысли о теле Кит не получалось. Льюис открыл глаза и постарался подумать о чем-то другом. Например, как ей помочь. Однако вспомнил, что Кит не желает его помощи. Может, желала раньше, но не сейчас. Теперь она знает про Элис и едва ли когда-нибудь полюбит его. Лучше даже не надеяться. Льюис еще не свыкся с мыслью, что никогда не будет любим. Особенно тяжело далось осознание, что Кит любила его прежде, а теперь разлюбила. Нечего и думать, как все сложилось бы, не будь он столь порочен. И так ясно – он не подходит такой девушке. Только все равно ей надо помочь.
Дом Кармайклов возвышался за ее спиной. Все изменилось. Из надежного убежища он превратился в поле боя. Ремонт напоминал восстановление крепости после штурма. И все же ему удалось атаковать этот дом.
Стояла замечательная погода, в ближайшее время не ожидалось ничего плохого, поэтому Льюис позволил себе просто наблюдать за Кит.
Время от времени Клэр выходила проверить, как продвигается работа. В час дня окна были готовы и рабочие ушли. Раздался гонг, призывающий на обед. Кит встала и, потянувшись, направилась к дому.
Теперь смотреть стало не на что. Льюиса разморило на солнце, и он впал в дремотное состояние на грани сна и яви. Мысли навязчиво вертелись вокруг знакомых предметов, изменяя их, и окружающий мир начал преображаться. От голода сознание расширилось, утратив границы, и Льюис понял, что прежние его представления ложны и, если присмотреться, легко опровергаются. В сознании возникали все новые и новые образы.
Он как будто перенесся в зазеркалье и ощутил, что всю прежнюю жизнь находился по разные стороны зеркала с другими людьми, а теперь зеркало разбилось и землю под ногами усыпали крупные осколки.
В то утро Гилберт вышел на работу в обычное время, но на месте провел всего час, а затем отправился на прием к доктору Бонду. На Харли-стрит он ехал на такси и, заходя в здание, убедился, что его никто не видит.
На четвертый этаж Гилберт ехал на лифте с тяжелой металлической дверью, разглядывая красные ковры на лестничных клетках. Ужасно смущаясь, он назвал свою фамилию в приемной и, пройдя к кабинету, нетерпеливо уставился на привинченную к двери латунную табличку с надписью «Д-р У. Бонд». Из кабинета вышла женщина в костюме и надвинутой на лоб шляпке, прижимая к глазам платок. Неизвестно, плакала она или просто прятала лицо, тоже не желая быть узнанной. Это якобы респектабельное и гостеприимное заведение на самом деле было полно горя и стыда. Вся его суть – фальшь и обман.
Гилберт беспокойно ерзал на стуле и злился от того, что приходится ждать. Наконец его пригласили войти. Кабинет оказался неожиданно огромным. На окнах висели тюлевые занавески, белоснежные на ярком солнце. Воздух был довольно спертый. Гилберт опустился в кресло напротив доктора Бонда – тот сидел спиной к окну, и лицо скрывала тень, – и поставил портфель у ног.
– Речь о вашем сыне, мистер Олридж, верно?
– Да. О Льюисе.
– Расскажите о нем.
– Что именно?
– У него трудности?
– Да. Он… – Чтобы произнести эти слова, по-прежнему требовалось немало усилий. – Он недавно вышел из тюрьмы. Сидел два года. За поджог. Сейчас ему девятнадцать. В первое время после его возвращения казалось, что он изменился к лучшему и готов начать новую жизнь. Он нашел работу, точнее, я нашел ему работу…
– Когда это было?
– Чуть больше двух недель назад.
– А в чем он должен был измениться к лучшему?
– У него есть проблемы. Он пьет.
– Много?
– Он пьет тайком. В первые дни не пил, а потом снова начал. Но позвольте объяснить.
– Все в порядке, мистер Олридж, не спешите, у вас отлично получается.
Раздосадованный снисходительным тоном, Гилберт задался вопросом, точно ли у этого типа есть надлежащее образование. Выглядел он вполне профессионально – седобородый мужчина за пятьдесят, в аккуратном костюме. Одной рукой доктор Бонд держал очки, другой – делал заметки. Гилберт чувствовал себя так, будто его исследуют под микроскопом и тщательно оценивают. Ему хотелось сказать: «Не надо на меня смотреть, речь о моем сыне». Не давал покоя глупый страх, что доктор внезапно поставит психиатрический диагноз самому Гилберту и будет настаивать на лечении.
– Дело в том, что… несколько лет назад у него была привычка… если что-то шло не так, он себя резал. Бритвой. По руке.
– Вот как. Но он не резал вены?
– Нет. Только руку, вот здесь. – Гилберт показал, где именно.
– Вы сказали, несколько лет назад?
– Да. Мы думали, в тюрьме он бросил дурную привычку. Вроде бы там у него не было серьезных неприятностей. Недавно он снова себя порезал, и на этот раз очень сильно.
– Как по-вашему, почему он это сделал?
– Что вы имеете в виду?
– Случилось ли что-нибудь, что могло послужить причиной?
– Его арестовали. Потом выпустили, и он это сделал. Гулял в лесу с девушкой и… обидел ее… точнее, не совсем, по крайней мере, я так не думаю, но он… поставил ей синяк под глазом и убежал. Угнал машину и сбежал с другой девушкой – ее младшей сестрой. В общем, его снова арестовали.
– А потом освободили?
– Девушка решила не подавать в суд. Эта семья – наши соседи. Ее отец – очень влиятельный человек. Все могло быть значительно хуже, а они проявили понимание. А теперь он сбежал…