Его голос звучал так ласково и близко.
– Тэмзин? – позвал Льюис. Кит открыла глаза и увидела сестру. – Тэмзин? Разве не отец поставил тебе этот синяк?
Тэмзин молча заморгала. Потом отвела взгляд.
– Оставь в покое мою дочь, – раздался громкий властный голос Дики.
Льюис опустил блузку Кит.
Люди зашевелились, ожидая, что будет дальше. Льюис шагнул в сторону, Дики словно вырос над головой Кит и двинулся к ней, протягивая руку. Девушка робко отодвинулась.
Не отпуская Кит, Льюис притянул ее к себе, и она разглядела, что рука у отца покрыта синяками и ссадинами. Вслед за ней его руку увидели и все присутствующие. Заметили они и то, как Кит отшатнулась от него.
Дики затравленно огляделся.
Кит почувствовала, что Льюис разжал пальцы и больше не пытается ее удержать, и по ее телу пробежала горячая волна, будто жилы снова наполнились кровью. Девушка вырвала руку и бросилась прочь из церкви.
Льюис остался один. Он посмотрел на Дики, затем на лица присутствующих и снова на Дики.
И выбежал вслед за Кит.
Когда он скрылся за дверью, все обернулись к Дики. Опять воцарилась тишина. Дики чувствовал на себе изучающие взгляды и пытался заставить себя поднять глаза, но не мог. Клэр и Тэмзин молча стояли рядом, ни во что не вмешиваясь.
День выдался ясный и безветренный. Над могилами светило солнце, впереди виднелась удаляющаяся фигурка. Льюис медленно пошел следом. У дороги Кит остановилась и развернулась к нему. Съежившись, она обнимала себя за плечи и плакала.
– Как ты мог? Как ты мог так со мной поступить?
– Мне ничего не оставалось! Я должен был тебя защитить!
– Защитить?
– Я скоро уеду.
– Что?
– Меня призвали в армию. Я получил повестку, теперь или служба, или тюрьма. Я не знал, что делать.
– Я тебя ждала! Ждала два года! Я любила тебя, сколько себя помню. Хотела повзрослеть для тебя – а ты!
– Прости.
– Ты все рушишь вокруг себя! Господи, Льюис, как ты мог… как ты мог лечь с ней в постель?
Льюис не отвечал. Он знал, что этим закончится, и все равно было больно.
– Не все так просто.
– Ты не тот, за кого я тебя принимала.
Он помолчал.
– Верно. Я нехороший человек. И весь этот мир тоже нехорош. Но ты, Кит, ты другая. Послушай меня. Ты – единственный нормальный человек из всех, кого я знаю. От одного твоего взгляда мир делается лучше, и я думал, что тоже стану лучше, только этого не случилось. И я хотел тебя спасти. Но не спас. Я ничего не умею.
– У меня все хорошо!
Кит вскинула голову.
– Вовсе нет, Кит. Ты просто смелая.
Она отвернулась. Льюис смотрел на нее – на гордую спину и обнаженную шею – и любовался.
– Ты красивая. Ты заслуживаешь всего, чего пожелаешь. И… я тебя люблю.
Кит не обернулась. Льюис знал, что потерял ее, чувствовал невыносимую горечь. А еще он очень устал.
– Ну что же, я это сделал.
Снова зазвонили колокола, люди стали расходиться после службы. Кит решительно зашагала к дому, прочь от Льюиса и толпы. Льюис провожал ее взглядом. Никакие побои не сравнятся с душевной болью.
Дальнейшие события стали для него неожиданностью. Из церкви выходили люди, однако никто не поднимал шума и не звал полицию. Льюиса как будто не замечали. Он растерялся. Ему было все равно, арестуют ли его за налет на дом Кармайклов – в конце концов, полиция же объявляла розыск, – но Уилсона с наручниками поблизости не наблюдалось, и на Льюиса никто не обращал внимания. Он стоял среди могил, словно призрак, невидимый человеческому глазу.
Клэр и Тэмзин сели вместе с Дики в машину. Все его усилия пропали даром. Мир может разлететься на куски, но воскресный обед у Кармайклов останется неизменным.
Льюис видел, что отец еще не уехал. Они с Элис стояли у церковной стены, о чем-то перешептываясь и пряча глаза от знакомых. Потом Гилберт подошел к нему, и они перекинулись парой слов. Речь не шла ни о примирении, ни о клятвах в верности. Гилберт поинтересовался, как у Льюиса дела и намерен ли он вернуться в семью. Разве что на одну ночь, ответил тот, ведь у него повестка. Гилберт и Элис отправились домой, и у церкви не осталось ни души. Прежде чем уйти, Льюис бросил взгляд на мамину могилу, которая, впрочем, не имела к маме никакого отношения.
Он зашагал по дороге в сторону деревни. Все осталось по-прежнему – только Кит пострадала зря. Льюис надеялся: если пролить свет на мрачные стороны ее жизни, то они исчезнут. Однако он ошибся. Тайна оказалась никому не интересной.
– Льюис?
Он обернулся. На тротуаре стоял доктор Штрехен. Льюис представил, как выглядит со стороны – посреди дороги, в окровавленной рубашке и с заплетающимися ногами.
– Не хочешь прогуляться ко мне в кабинет?
– Я в порядке.
– И все-таки не помешает.
Они прошли по главной улице к дому доктора, в котором тот вел практику. Из окна доносился запах свежей еды; миссис Штрехен хлопотала на кухне за белой дверью в глубине холла.
Доктор провел Льюиса в смотровой кабинет и закрыл дверь.
– Сядешь? Заодно промою тебе раны – рассеченная бровь неважно выглядит.
Льюис опустился на металлический стул у шторы, которая использовалась как перегородка. Доктор Штрехен – седоволосый, в поношенном темном костюме в тонкую полоску – приготовил вату, выложил все необходимое на столик и сел напротив.
На Льюиса навалилась нечеловеческая усталость. Доктор молчал и пристально смотрел ему в глаза, а Льюис разглядывал кабинет. Рамки с фотографиями жены и сына на столе. Вазоны с цветами, которые давно пора пересадить. Шляпа и пальто на вешалке.
– Я тебя принимал.
– Что? – переспросил Льюис.
– Я принимал роды, когда ты появился на свет. Никогда не забуду, как вела себя твоя мать. Не боялась, как большинство рожениц в первый раз. Наоборот, была очень смелой и все время повторяла, как хочет скорее тебя увидеть. Твой отец ждал внизу и, конечно, ужасно нервничал. Роды прошли нормально, без всяких неожиданностей, и твоя мать справилась на все сто! А теперь поглядим, что у тебя тут.
Доктор принялся осматривать Льюиса, вытирая кровь с лица и уточняя, где болит.
– Думаю, у тебя сотрясение мозга. И, возможно, сломана скула. Бровь нужно зашить. А помнишь тот день?
– Какой?
– Когда я пришел к тебе в полицейский участок. После церкви.
Льюис кивнул.
– Печально было видеть тебя таким… У меня двое сыновей. Старше тебя, разумеется. Оба уже женаты. Старший в Египте, помощник посла Британии. Младший работает в Сити. Когда они росли, порой невозможно было предположить, что все сложится так удачно. Каждый из них в той или иной мере пережил трудные времена. Но в конце концов все наладилось. Понимаешь?
– Да. Спасибо.
– Я всегда считал тебя славным мальчишкой.
Льюис криво усмехнулся.
– Ты мне всегда нравился.
Льюис опустил глаза, чтобы не заплакать.
– Со скулой лучше обратиться в больницу.
– Не важно.
– Важно, Льюис. Понимаешь… – Доктор взял его за голову и погладил по волосам, а потом придержал за затылок, чтобы Льюис не мог отвести взгляд. – Это очень важно.
Он уложил Льюиса на металлическую кровать, похожую на больничную койку, накрытую одеялом, и наложил четыре шва на бровь. Затем дал обезболивающее, и Льюис почти сразу уснул. Доктор Штрехен ушел обедать.
Обеденный стол в доме Кармайклов был разложен во всю длину, застелен льняными салфетками и сервирован на шестнадцать персон фарфором и серебром. Вдоль всего стола расставили вазочки со свежесрезанными садовыми цветами. К августу многие цветы пожелтели, и на полированную столешницу сыпалась пыльца.
Семейство вернулось из церкви в молчании. Клэр и Дики отправились в гостиную, украшенную такими же цветами, а Тэмзин осталась в холле. Кит поднялась наверх, однако задержалась в коридоре, села на стул с высокой спинкой, на который никогда не садилась, и принялась разглядывать картину, где были изображены ребенок и собака. Справа от нее был коридор, слева – лестница, а сама Кит будто застыла на распутье.
Тэмзин медленно стянула перчатки. Раздался телефонный звонок, она сняла трубку.
– Гилдфорд двести тридцать семь.
Мэри Нэппер просила прощения, что не может прийти – к ним внезапно приехала Джоанна. Стоило Тэмзин положить трубку, как позвонила Дора Каргилл: они с мужем заболели и вынуждены отменить визит. Следующим был дворецкий Тернбуллов, за ним Дэвид Джонсон и Притчарды. Все очень сожалели о вынужденном отсутствии.
Кармайклы сели за один конец стола и велели подавать обед. Экономка и горничная вдвоем внесли говяжий бок, рассчитанный на шестнадцать персон, и поставили перед Дики. Тот взялся за разделочный нож.
Горничная осталась убрать лишние тарелки и, закончив, посмотрела на Дики. Она не ожидала, что тот заметит, однако не отвела взгляда, и хозяину пришлось отвернуться первым.
Экономка принесла овощи.
– Оставь, – велела Клэр, – мы сами справимся.
Она разместила блюдо на столе рядом со своим местом, и прислуга молча вышла. Стало тихо и тепло.
– По радио передали, – сказала Тэмзин, – что дождей не было с шестнадцатого июня.
– Надо же, так долго. Конечно, лето выдалось ужасно сухое, но такого я не ожидала, – отозвалась Клэр.
– В саду все пожухло.
– Мы ухаживали за ним, как могли.
– Для грозы не хватает влажности.
– Да, воздух очень сухой, правда?
Они продолжали беседовать. Время от времени Дики вставлял реплику, и все трое обменивались улыбками, однако эти улыбки никак не были связаны с темой разговора.
– Раз уж так жарко, – проговорила Кит, – можно я после обеда пойду искупаюсь?
– Говорят, водохранилища высыхают, – произнес Дики, не отрываясь от тарелки и старательно нарезая говядину, несмотря на боль в руках.
– Надеюсь, они не введут дурацкие ограничения на воду, – сказала Клэр.
– Мам? Можно мне пойти искупаться?
– Помните, как в тридцать восьмом, когда запретили принимать ванну?