– Ну да, разумеется, поскольку наша пища синтетическая, она уступает вашим блюдам из бобов с жареным беконом и прочим вредным продуктам. Но могу тебя заверить, что она куда полезнее, и, хотя никакого собственного вкуса она не имеет, достаточно небольшой модификации, чтобы создать иллюзию, будто ты кушаешь жареную индейку не хуже, чем на День благодарения!
– Да если бы я сейчас что-нибудь съела, меня бы все равно вырвало! – сказала Мег.
Чарльз Уоллес взял Мег с Кальвином за руки и шагнул вперед.
– Ну и что дальше? – спросил он у человека в кресле. – Довольно ходить вокруг да около. Ближе к делу!
– Мы как раз и были заняты делом, – сказал человек в кресле, – пока твоя сестрица не вмешалась. Она тебе чуть сотрясение мозга не устроила! Ну что, попробуем еще раз?
– Нет! – воскликнула Мег. – Чарльз, нет! Пожалуйста, не надо! Давай лучше я. Или Кальвин.
– Но из всех вас только у малыша достаточно развитая нервная система. Если ты попытаешься задействовать все необходимые нейроны, у тебя мозги взорвутся.
– А у Чарльза не взорвутся?!
– Думаю, нет.
– Но все же риск есть?
– Ну, риск есть всегда.
– Тогда ему нельзя этого делать.
– Ты же вроде бы признавала за ним право самому принимать решения.
Но Мег, все с тем же ослиным упрямством, которое столько раз доводило ее до беды, продолжала:
– Вы хотите сказать, нам с Кальвином нельзя знать, кто вы такой?
– Да нет, этого я не говорил. Вы просто не можете этого постичь тем же способом. Да для меня и не важно, чтобы вы это узнали. Ага, вот и они!
Откуда-то из темноты появились еще четверо людей в черной форме. Они несли стол, накрытый белой скатертью, как те столики, на которых подают еду в номер в отелях. На столе стоял металлический судок, а из судка благоухало жареной индейкой.
«Какое-то оно все ненастоящее, – подумала Мег. – Подгнило что-то в государстве Камазоц[11], это точно».
И снова мысли откликнулись хохотом.
– Ну да, конечно, запах не настоящий! Но ведь ничем не хуже настоящего, правда?
– А мне ничем не пахнет, – заметил Чарльз Уоллес.
– Знаю, знаю, молодой человек! Подумать только, как много ты теряешь. Для тебя и на вкус все будет таким, словно песок ешь. Но я все же рекомендую пересилить себя и поесть. Важные решения натощак принимать не стоит.
Стол поставили перед ребятами, и люди в черном наложили им на тарелки всего, что только можно увидеть на праздничном столе на День благодарения: и индейки, и подливки, и картофельного пюре, и мясного соуса, и зеленого горошка, в котором таяли большие желтые комки сливочного масла, и клюквенного соуса, и сладкого картофеля с тянущимися поджаристыми зефирками, и оливок, и сельдерея, и крохотных розовых редисочек, и…
У Мег громко забурчало в животе и потекли слюнки.
– Мама дорогая… – пробормотал Кальвин.
Последними появились стулья, и четверо людей, накрывших им на стол, растаяли в тени.
Чарльз Уоллес выдернул руки у Мег и Кальвина и плюхнулся на стул.
– Давайте ешьте, – сказал он. – Отравленное так отравленное – но я не думаю, что оно отравленное.
Кальвин сел. Мег осталась стоять в нерешительности.
Кальвин откусил кусочек. Прожевал. Проглотил. Посмотрел на Мег:
– Знаешь, если оно ненастоящее, значит это самая лучшая подделка, какая только может быть!
Чарльз Уоллес откусил, скривился и выплюнул то, что было у него во рту.
– Так нечестно! – крикнул он человеку в кресле.
Снова смех.
– Давай, малыш, давай! Кушай!
Мег вздохнула и села:
– Я думаю, что нам не стоит это есть, но раз уж вы едите, я лучше тоже поем. – Она попробовала еду. – На вкус нормальное… Чарльз, попробуй из моей тарелки! – И она протянула на вилке кусок индейки.
Чарльз Уоллес взял, опять поморщился, но все же сумел проглотить.
– Все равно на вкус как песок, – сказал он. И посмотрел на человека в кресле. – Но почему?
– Ты и сам прекрасно знаешь почему. Ты полностью закрыл от меня свой разум. Те двое на это не способны. Я просачиваюсь сквозь щели. Не слишком глубоко, но все же достаточно, чтобы угостить их жареной индейкой. Видишь ли, я ведь на самом деле милый, добрый дедушка.
– Ха! – ответил Чарльз Уоллес.
Человек растянул губы в улыбке, и улыбка эта была самым жутким, что Мег видела в своей жизни.
– Ну почему ты мне не доверяешь, Чарльз? Почему бы не довериться мне хотя бы в той мере, чтобы войти и узнать, что я такое? Я – мир и покой. Я – свобода от всякой ответственности. Прийти ко мне – это последнее трудное решение, которое тебе придется принять в своей жизни.
– А если я приду, я смогу уйти обратно? – спросил Чарльз Уоллес.
– Ну конечно, если захочешь! Но я думаю, тебе и не захочется.
– А если я приду – не затем, чтобы остаться, имейте в виду, а только чтобы узнать про вас, – вы нам скажете, где папа?
– Скажу. Обещаю. А я обещаниями не разбрасываюсь.
– А можно мне поговорить с Мег и Кальвином наедине, так, чтобы вы не подслушивали?
– Нельзя.
Чарльз пожал плечами.
– Слушайте, – сказал он Мег и Кальвину, – мне надо выяснить, что он такое на самом деле. Сами понимаете. Я постараюсь удержаться. Постараюсь оставить часть себя вовне. И на этот раз, Мег, не надо меня останавливать.
– Но у тебя же не получится, Чарльз! Он же сильнее тебя! Сам знаешь!
– Придется попытаться.
– Но миссис Что ведь предупреждала!
– Придется попытаться. Ради папы, Мег. Ну пожалуйста! Я хочу… я хочу увидеть папу… – Губы у него дрогнули. Потом он снова взял себя в руки. – Но дело не только в папе, Мег. Ты же теперь понимаешь. Дело в Черной Тени. Мы должны сделать то, за чем нас послала сюда миссис Ведь.
– Кальвин!.. – взмолилась Мег.
Но Кальвин покачал головой:
– Мег, он прав. И мы ведь будем с ним, что бы ни случилось.
– Но что случится-то?! – воскликнула Мег.
Чарльз Уоллес посмотрел на человека в кресле.
– Хорошо, – сказал он, – идемте.
Багровые глаза и свет над ними как будто бы впились в Чарльза, и снова зрачки глаз малыша сузились. Когда черные точки окончательно растаяли в голубизне, он отвернулся от красных глаз, посмотрел на Мег и мило улыбнулся. Но эта улыбка не была улыбкой Чарльза Уоллеса.
– Ну же, Мег, кушай эту вкуснятину, которую для нас приготовили, – сказал он.
Мег схватила тарелку Чарльза Уоллеса и с размаху шваркнула ее об пол, так что ошметки еды разлетелись по полу и тарелка разбилась вдребезги.
– Нет! – крикнула она, почти перейдя на визг. – Нет! Нет! Не-ет!!!
Из темноты выступил один из людей в черном, поставил перед Чарльзом Уоллесом новую тарелку, и Чарльз Уоллес принялся жадно есть.
– Что случилось, Мег? – спросил Чарльз Уоллес. – Отчего ты так воинственна и строптива?
Голос принадлежал Чарльзу Уоллесу и в то же время сделался каким-то другим, плоским каким-то. Наверно, так звучат голоса на двумерной планете.
Мег изо всех сил вцепилась в Кальвина и заверещала:
– Это не Чарльз! Чарльз пропал!
Глава восьмая. Прозрачная колонна
Чарльз Уоллес сидел и наворачивал индейку с подливкой, как будто ничего вкуснее в жизни не пробовал. Он был одет как Чарльз Уоллес; он выглядел как Чарльз Уоллес; у него были всё те же рыжевато-каштановые волосы и то же личико, еще не утратившее младенческой пухлости. Только глаза сделались другие – чернота зрачков полностью растворилась в голубизне. Однако это было не единственным, отчего Мег чувствовала: Чарльза Уоллеса тут нет, мальчик, сидящий на его месте, – всего лишь копия Чарльза Уоллеса, просто кукла.
Она с трудом сдержала слезы.
– Где он? – требовательно спросила она у красноглазого. – Что вы с ним сделали? Где Чарльз Уоллес?
– Милое дитя, у тебя просто истерика, – подумал в ответ красноглазый. – Вот же он, перед тобой, счастливый и довольный. Абсолютно счастливый и довольный – впервые за всю свою жизнь. И он сидит и спокойно кушает – советую и тебе заняться тем же.
– Это не Чарльз, вы сами знаете! – крикнула Мег. – Вы его куда-то дели!
– Тише, Мег. С ним разговаривать бесполезно, – шепотом сказал ей на ухо Кальвин. – Нам сейчас главное – держать Чарльза Уоллеса как можно крепче. Он здесь, где-то тут, внутри, и нельзя позволить им его у нас отобрать. Помоги мне удержать его, Мег. Не теряй контроль над собой. Только не сейчас! Ты должна мне помочь удержать Чарльза! – И он крепко ухватил малыша за локоть.
Мег подавила начинающуюся истерику, взяла Чарльза за вторую руку и крепко сжала.
– Мег, ты делаешь мне больно! – резко сказал Чарльз. – Отпусти!
– Не отпущу, – угрюмо ответила Мег.
– Мы все были неправы.
Мег подумала, что голос Чарльза Уоллеса похож на магнитофонную запись. Какой-то он был неживой.
– Он нам вовсе не враг. Он наш друг.
– Совсем чокнулся, – грубо заметил Кальвин.
– Кальвин, ты ничего не понимаешь, – сказал Чарльз Уоллес. – Миссис Что, миссис Кто и миссис Ведь сбили нас с толку. На самом деле это они наши враги. Нельзя было им верить ни на грош.
Он говорил своим спокойным, рассудительным тоном – тем самым, который так бесил близнецов. Когда он говорил, он как будто смотрел на Кальвина – но Мег была уверена, что эти пустые голубые глаза ничего не видят и что на самом деле через Чарльза на Кальвина глядит кто-то другой – что-то другое.
Теперь эти холодные, чужие глаза устремились на нее.
– Отпусти, Мег. Я все тебе объясню, но ты должна меня отпустить.
– Не отпущу!
Мег заскрежетала зубами. Она не разжимала руки, и Чарльз Уоллес принялся выдираться с несвойственной ему силой. Ее собственных слабых силенок не хватало на то, чтобы с ним бороться.
– Кальвин! – вскрикнула она: Чарльз Уоллес вырвал-таки у нее свою руку и встал.
Кальвин, спортсмен, мальчик, который привык колоть дрова для матери, с сильными, тренированными мышцами, выпустил руку Чарльза Уоллеса и навалился на него всем телом, словно Чарльз был мячом в воротах. Мег в панике и ужасе кинулась на человека в кресле, чтобы врезать ему, как недавно Чарльз Уоллес, но люди в черном проворно перехватили ее, и один из них заломил ей руки за спину.