бного. А деньги на всё это с Макара стрясу!
В больнице доктор успокоила меня и заверила, что беременность идёт по плану. Только напомнила:
— И с двенадцатой недели можно будет сделать скрининг и узнать, кого вы ждёте.
Я кивнула, мысленно высчитывая, двенадцатая неделя это какой месяц будет? Если сейчас восьмая неделя и середина мая, то получается, в середине июня я уже узнаю: принцесса или принц меня ждёт.
Отлично.
Я не могу расслабиться. Сдаться. Расклеиться. У меня теперь есть цель. А ещё немного уверенности, что всё будет хорошо.
По пути домой я заехала в аптеку и вышла оттуда с двумя пакетами медикаментов, знаете, там противорвотное, активированный уголь, несколько видов пластырей и прочая мелочь, которая в поездках просто необходима. Домой вернулась в начале шестого. Вернулась и, сев на пуфик, выдохнула так, как будто за мной гнались, а я бежала всё это время. Спустя минут десять я наконец-то стянула неудобные балетки, которые вот явно с собой не возьму, и прошла в душ. Всё ещё хотелось содрать кожу, чтобы избавиться от противного липкого чувства использованности.
Развод он мне даёт!
А спросил, нужен мне этот развод? Я жизнь свою обратно хочу. Я мужа хочу. Сонное утро воскресенья, когда Макар как сомнамбула ходит по квартире и сшибает косяки плечами, и долгие вечера будней, когда он рассказывает, какой объект приняла комиссия, а над чем ещё работать. И вот чёрт! Я даже грёбаные пшеничные ростки свои хочу обратно.
Опять разревелась. Моё эмоциональное состояние на момент беременности: не поревела — день прожит зря. Я погладила свой живот, успокаиваясь, но стало ещё хуже. Вот вообще дно, потому что теперь я точно одна. Теперь никто не подержит меня на первом УЗИ за руку и не обрадуется малышу. Никто не будет класть ладони мне на живот и чувствовать, как малыш пинается. Никто…
Из ванной выходила в слезах. Всё это противный жестокий Макар, который сначала гладко стелил, а потом оказалось, что жёстко спать. Ненавижу.
В чемодан отправились две пары обуви: одни шлёпки на ровной подошве и одни мягкие кроссовки. Ещё выбрать пару, в которой поеду, и всё отлично будет.
В животе противно заурчало, и я поставила чайник. Пока крутилась на кухне, развернула леденец и мстительно откусила голову у петушка, представляя на её месте голову мужа.
В дверь позвонили, и я, вооружившись цинизмом, пошла открывать. Это точно Макар. И не знаю, зачем он приехал, если всё, что мог, уже от меня получил.
Я щёлкнула замком и замерла на пороге, нелепо держа в зажатых пальцах обгрызенный леденец:
— Добрый вечер, а я опять бездомный. Не пустите переночевать? Это у вас сахарный петушок? Можно попробовать? — скороговоркой произнёс Александр и, вытащив из моих заледеневших пальцев леденец, засунул себе в рот.
По другую сторону баррикад
Глава 39
Чёрт, чёрт, чёрт.
У меня, как говорится, был план, но я его скурил.
Чёрт!
Полина окатила меня такой волной гнева, что я растерялся после неё ночной. Да я представить не мог, что моя жена способна на такое, что вообще после моих поступков она хотя бы подышать даст в свою сторону.
И я, твою мать, растерялся…
Мало того что я был не готов вообще к её слезам, к её страху, но сильнее всего я не был готов говорить с ней. Ни во время секса, ни потом.
И поэтому нёс всякую дурь.
Ничего удивительного, что с утра у меня в постели была даже не ночная Полина, нежная, отзывчивая, трепетная и горячая, а её обиженная версия. Но я хотел, чтобы она поняла, что всё, что только попросит, я могу ей дать, даже этот чёртов развод. Я хотел, чтобы она это поняла и осталась, а не сбежала, оставив меня носиться по квартире в трусах и экстренно одеваться, чтобы догнать. В джинсах и футболке я пролетел весь коридор и учуял запах паленого. Заскочил в кухню и снял с плиты её овсянку. Чёрт. Приготовил, мать его, завтрак.
У подъезда Полины не было. Я добежал до угла дома и понял, что она уехала на такси. Кинулся на парковку и сел за руль. Выкатился на проспект и, игнорируя светофоры, пролетел весь город минут за десять. Наискось бросил машину во дворе старой пятиэтажки и побежал на этаж. Дверь не открыли. Я стучал. Разговаривал с косяком. У меня были ключи от бабкиной квартиры, но вламываться я посчитал лишним. Полина и так на меня зла, а если я ещё завалюсь без приглашения…
Соседняя дверь открылась и больно саданула меня по плечу.
— А вы к кому? — уставилась на меня пенсионерка через очки в роговой оправе и с громадными линзами, что делали её похожей на кота из Шрека.
— К Полине. К жене своей, — выдохнул я, не настроенный на общение.
— Но она со вчерашнего вечера ещё не появлялась, — фыркнула пенсия, и я впервые был благодарен такой полиции нравов. Вернулся в машину и закурил.
Нервы ни к ветру. Я проворачивал в голове, что я скажу Полине, но из связного кроме: «Люблю, не могу», ничего не выходило. Я закрыл лицо руками и растёр его, заставляя себя взбодриться. Время близилось к десяти утра. А Полины всё не было. Телефон её был мёртв, и я уже совсем сильно бесился. До полудня скурил пачку сигарет, а Полли так и не вернулась.
Чёрт, чёрт, чёрт!
Я ударил по рулю рукой, чтобы хоть как-то выгнать псих.
Телефон завибрировал, и я быстро подхватил его.
— Макар, тут матери плохо, — дрогнувшим голосом произнёс отец. Да твою ж… Да что ж всё в один момент-то?
— Скорую вызови, я сейчас приеду, — коротко бросил я и завёл машину. До родителей отсюда минут пятнадцать, но время — утро и пробки. Мне удалось проскочить скопище машин буквально за несколько минут до того, когда дороги станут непроходимыми. И через четверть часа я уже парковался во дворе родителей. Поднялся и позвонил в дверь. Увы, от этой квартиры ключей у меня не было.
Открыл отец, весь бледный и пахнущий валокордином. Я пожал руку и прошёл в спальню. Мама лежала с холодным полотенцем на лбу и смотрела в потолок.
— Мам, что случилось? — я присел на край кровати.
— Голова кружится… — медленно выдохнула мать и прикрыла глаза. В спальню зашёл отец, и я спросил:
— Скорую вызвали?
— Нет, Маша не поедет никуда…
Да чёрт возьми, ну что за люди?
В итоге скорая приехала через сорок минут и поставила диагноз — повышенное давление, дала направление к терапевту и вколола два укола. После них матери полегчало, и она завела старую песню.
— Макарушка, а как ты сам? Как та девочка с ребёнком?
Меня передёрнуло, потому что только одна «девочка» носила моего ребёнка. Собственно, я это и попытался донести до матери, но она стала упираться, и тут полезли новые бредни, о которых я даже не догадывался:
— Если ты так рассуждаешь, то это тебя Полинка приворожила. Вот помяни моё слово. Она тебя небось своей кровью поила, вот ты и ничего не видишь… — бурчала мать, явно чувствуя себя намного лучше.
— Мама, мы закрыли эту тему. Полина — моя жена.
— Какая она тебе жена? Даже ребёнка родить не смогла, — ворчала мать. — Вот мало я её отлупила, надо было больше…
Отец замер в дверях. Я вскинул бровь и так холодно уточнил:
— Что ты сделала? — всплеск ненависти пробил мозг, и я был готов орать и плевать, что на собственную мать. — Что ты ей сделала, мама?
По холоду, что тут же разлился в комнате, стало понятно, что мама на самом деле перешла все границы.
— Кто тебе вообще позволял хоть пальцем тронуть Полину? — сталь в голосе звенела, и я едва сдерживался, чтобы не перейти границы дозволенного. Мама, поняв, что на этот раз перегнула палку, всё равно не стала признавать вину, а просто отмахнулась:
— Ой, подумаешь, что станет с ней от одной оплеухи…
Я закрыл глаза рукой. Это ни в какие ворота не лезет. Что за лицемерие, улыбаться десять лет Полине в лицо, а потом вот так швырнуть всё дерьмо.
— И ещё пришла такая, не постеснялась, — мама, видимо, подумала, что она бессмертная, потому что дальше отрылось ещё кое-что. — Сама квартиру забросила. Ей целая квартира досталась, а она сложила лапки и всё. Это ты её избаловал. И ещё возмущалась, что я квартирантов пустила…
— Мама, — остановил я этот поток откровений. — Что вообще у тебя в голове творится, ты понимаешь, что в обход Полины, в обход меня что-то делать с её имуществом это неправильно? Ты вообще понимаешь, что окажись Полина более мстительной, то никакой адвокат тебя не отмыл бы. Ты же как чёрный риелтор!
Последние слова я рявкнул, чтобы хоть что-то дошло наконец до матери, но она флегматично пожала плечами. Наверно, её только могила исправит. Как можно быть такой жадной, злой. Что ей Полина сделала?
— За что ты с ней так? — спросил я, вставая с кровати и собираясь уходить.
— А разве не за что, Макарушка? Она же использовала тебя всё это время. Всё ей не так и не то. Другая бы работать пошла, мужу помогать. А эта сидела столько лет…
— Потому что я этого хотел, — наконец прикрикнул я. Сил моих больше нет выслушивать по второму кругу всё, что мать думает о Полине. — Потому что мне нужна была нормальная, не затраханная заботами жена, потому что мне для неё ничего не жалко. Потому что она одна меня во всём поддерживала. Она одна в меня верила. Она держала меня за руку, когда я открывал первую компанию…
— Ты слепой, Макар, — мама отбросила полотенце со лба и, опираясь на тумбочку, встала. — Люби она тебя, она бы давно родила тебе сына!
И тут меня понесло.
— Так она и родит, если я разгребу всё это дерьмо!
Все замерли. Отец охнул и медленно опустился на кровать. Мама скривила губы. И чтобы опередить очередную тираду, я сказал:
— Мы с Полиной ждём ребёнка. Мама, прошу тебя, успокойся и прекрати Полину нервировать. Я не хочу выбирать между тобой и своей семьёй. И думаю, ты тоже не хочешь, чтобы я выбирал.
Мать задохнулась словами, но я вытащил из кошелька несколько пятитысячных купюр и, положив на комод, уточнил: