жил.
Алёна объяснила кое-какие моменты, связанные с моей беременностью, и теперь от этого было вдвойне страшно, но я все-таки надеялась…
Надежда ведь умирает последней, правильно? И Рус со мной так не поступит. Там реально было что-то неправильное…
Я мысленно оборвала себя.
Наивная глупая дурочка.
Каждая жертва насилия считает, что с ней такого с ней такого не случится. Уж она-то будет мудрой. Она-то будет правильной. Она-то не даст повода для того, чтобы муж поднял на неё руку, так и я. Я же буду мудрой, я же буду правильной и Рус у меня никогда не отберёт ребёнка, но это такая глупость.
— Я никуда не уйду, — сказала я хрипло. И стянула с плеч дублёнку.
— В таком случае, Алёна, пройди в мой кабинет, я не намерен с тобой обсуждать дела своего сына на всеобщем обозрении…
Алена пожала плечами, хохотнула и сделала несколько шагов вперёд, она проскользнула мимо нас, и мне в нос ударил едкий цветочный аромат. Я до боли сдавила пальцы, и в этот момент Рустам обернулся ко мне.
— Ты… — протянула медленно я, — ты, лицемер…
— Есения, успокойся, пожалуйста…
— Что успокойся, что успокойся? Все слишком одновременно происходит. Тебе не кажется?
— Именно поэтому я и говорю тебе успокойся. Именно поэтому я тебе советую подняться в спальню, потому что как-то все одновременно происходит, понимаешь?
Рус провёл ладонью мне по плечу и сделал шаг в сторону, быстро прошёл по коридору и хлопнул дверью, а я осталась стоять на границе с гостиной. Тимур сбежал с лестницы буквально через пару минут после того, как закрылась дверь кабинета, на нём был горнолыжный спортивный костюм, а на плече висел рюкзак.
— А где? — спросил он растерянно.
— В кабинете, — отозвалась я, пряча взгляд.
— В смысле меня что, опять кинули, со мной опять никто не едет на горнолыжку?
— Я не знаю, Тимур.
Тим запыхтел, как маленький паровоз, а со стороны кабинета раздались крики.
— Я говорил тебе, чтобы ты не приближалась к моему ребёнку! — рычал на весь дом Рус, что-то визгливо отвечала Алёна. — Ты не заслуживаешь называться его матерью. Ты никто ему!
Тимур застыл посреди холла, и я поняла, что он тоже прекрасно все слышал. От этого у него затряслись губы.
— А если ты считаешь, что у тебя есть какие-то права на моего ребёнка, то ты для начала должна хотя бы вспомнить о том, что он тебе не просто сын выходного дня.
— Он меня никуда не отпустит, — дрожащим голосом сказал Тимур.
Я не стала ничего отвечать, просто прошла в гостинную, а из неё заглянула на кухню.
Что я должна была ему сказать, да твой отец тебя никуда не отпустит и стать опять виноватой?
Раздались крики еще громче, ещё выше.
Я опёрлась руками о стол и тяжело задышала.
А спустя несколько мгновений дверь кабинета со всей силы хлопнула, и Алёна пронеслась по коридору бешеной фурией и выскочила за дверь. А мы так и остались с Тимуром стоять друг напротив друга, но уже в кухне.
Когда Рустам появился в поле нашего зрения, и я, и сын прекрасно понимали, что ничего хорошего он нам не скажет.
— Тим, иди к себе…
— Может быть, ты прекратишь мне приказывать, — процедил сын.
— Да прекращу, поэтому мы с тобой поговорим позднее. Сейчас не надо.
Тим с силой швырнул об пол рюкзак и дёрнулся вперёд.
Я приоткрыла рот, а когда Тимур скрылся за поворотом, перевела взгляд на Рустама.
— Что случилось?
— Ничего особенного. Её устроили десять миллионов за то, чтобы она больше не появлялась в нашей жизни, особенно в жизни нашего сына, — холодно, цинично и зло произнёс муж, как будто бы отвечая на абсолютно другой вопрос.
Как будто бы говоря о моей беременности…
Глава 22
Рус не стал больше ничего говорить, только покачал головой и медленно вышел из кухни.
Я не знала, как мне себя вести, что мне делать, но понимала, что, несмотря на весь этот марлезонский балет, я обязана была побеспокоиться о себе в первую очередь. Поэтому остаток дня я провела за тем, что сидела и выбирала квартиры. с кем-то мне удалось даже созвониться, и я шёпотом в гардеробной сидела разговаривала с риелторами.
Я хотела снять заранее жилье, чтобы, когда придёт возможность уйти, я не мучилась и не бегала из-за этой темы с грудным ребёнком на руках. Вариант переконтоваться у родителей какое-то время мне абсолютно не подходил, потому что я действительно не желала беспокоить отца.
Тимур ходил насупленный, и я старалась с ним не пересекаться, потому что понимала, что ушат грязи опять выльют на меня. А я не понимала, чем в этой ситуации могла помешать сыну, и тем более, как я могла отвечать за действия его матери.
Но чуйка, интуиция, шестое чувство нашёптывало мне, что лучше повременить с общением, однако даже несмотря на моё осторожное отношение ко всем в доме, вечером меня все равно настиг сын.
Я спустилась в кухню, чтобы налить себе чаю на ночь. А спустя несколько мгновений туда же заглянул Тимур.
Он вид имел демонстративно равнодушный.
Кончики пальцев горели, а уши пылали, я подозревала, о чем пойдёт разговор.
— И почему так? — спросил с вызовом Тимур и сел за стол. Он проводил меня тяжёлым, нечитаемым взглядом. Я, застыв, словно бабочка перед ловцом, выдохнула.
— Тебе не ко мне с этим вопросом, а к отцу, —короткий брошенный взгляд на сына дал понять, что Тимур сцепил зубы, стараясь не показывать своих истинных чувств, а если бы он этого не сделал, у него бы затрясся подбородок.
— Ты думаешь, это нормально? Да? — не отставал он от меня.
— Я вообще ничего не думаю, Тимур, — я развернулась к столешнице, быстро налила из заварника душистого улуна с манго и, подняв чашку, направилась в сторону от стола, как раз к двери, но Тим не дал мне далеко уйти.
— Ты же прекрасно знаешь, что они это специально…
Я продолжила идти, только сбавила скорость, придержала низ живота и тяжело вздохнула.
— Ну, скажи, скажи, скажи, что ты думаешь?
— Тимур, я ничего не скажу. Мы можем поговорить с тобой на абсолютно любую тему, только не на эту…
— А я не хочу ни о чем другом говорить, кроме как об этом, — крикнул со злостью Тимур и дёрнулся назад. Стул, не выдержав такого издевательства, качнулся и упал, наполнив дом грохотом.
Тим подскочил ко мне, выхватил из рук чашку, в которой качнулся чай, доставая ободков, а потом с вызовом посмотрел мне в глаза.
— Ну скажи, скажи, что ты одна меня любишь, ты одна такая хорошая, а они все плохие. Ну скажи, скажи это, я же знаю, ты хочешь этого сказать!
А сейчас его губы задрожали.
Я опустила руки.
Я поняла, что мне нос жутко щиплет, потому что Тим ни в чем не был виноват, это была не его война, это был не его спор.
— Я так не скажу, — призналась и хрипло. Тим зарычал. Со звоном брякнул чашку с чаем о столешницу так, что напиток все-таки не выдержал и улизнул из чашки.
— Что ты скажешь, что они оба меня любят, да? Не любит меня никто. Матери я не нужен, отец на тебя скинул, и ты сейчас тоже уйдёшь, когда ты родишь, ты уйдёшь.
Тим дёрнулся сначала ко мне, потом от меня.
Зарычал.
И в таком состоянии выскочил из кухни, оставив меня стоять и не понимать, что делать.
Я медленно качнулась в сторону столешницы, схватила салфетку, вытерла чай, и в этот момент со второго этажа послышался тяжёлый уверенный шаг.
Рустам застыл в холле, глядя на то, как я вытирала столешницу и украдкой свои слезы.
— Из-за чего скандал? — произнёс он холодно. Я опустила лицо сильнее, прижала подбородок к груди, чтобы он не видел и точно не понял, о чем здесь шел разговор.
— Что тут случилось? Тимур тебя обидел?
Я часто часто заморгала, чтобы не сорваться и не закричать в голос, медленно перевела на него взгляд и спросила.
— А тебе не кажется, что ты его обидел?
Бросив свой чай, я медленно прошла мимо мужа, обдав его презрением, Рус только тяжело задышал, выказывая так своё недовольство, но мне было абсолютно наплевать на это. У меня руки тряслись, и сердце было не на месте.
Меня можно назвать бесхребетной, можно назвать меня мямлей, дурой последней, но этого ребёнка я растила с трех лет. С этим ребёнком я засыпала в одной постели. Он был рядом со мной, когда я узнала о том, что с отцом случилось страшное, он точно так же, как родной ребёнок, плакал от того, что у него дедушка может погибнуть, поэтому не надо мне сейчас рассказывать о том, что я слабая и бесхребетная, потому что любая на моём месте чувствовала бы тоже самое.
Вытирая слезы, я зашла в свою спальню.
Залезла с ногами на кровать и попыталась успокоиться, но раз за разом проворачивая в голове разговор, я понимала, что спокойствие мне может только сниться.
И поэтому сонное утро первого рабочего дня в неделе для меня было бодрым, ведь я собиралась что-то менять.
Я собиралась выехать в город и посмотреть квартиры.
На этот раз у нас не было общего семейного завтрака. На этот раз у нас не было совместного чаепития. Рус ходил злой и недовольный, собирался на работу. Тимур, точно так же недовольный, собирался в школу.
Когда появилась я на первом этаже, то все, словно по команде, замерли.
Я застыла, нелепо придерживая в скованных пальцах ручку сумки, а Рус, склонив голову к плечу, уточнил:
— А куда это ты собралась?
— Я думала, ты меня в город подкинешь. Я хотела ещё немножко подготовиться к рождению малыша. У нас кое-что не докуплено. И теперь уж точно, наверное, можно взять коляску и кроватку…
— Да... — Рус нахмурился, качнул головой, в этот момент зазвонил домофон, предупреждая о ранних гостях.
Я недоуменно посмотрела на мужа, но Рустам сам открыл ворота и позже дверь дома.
На пороге показалась моя свекровь.
Она счастливо охнула при виде меня и сладко прощебетала:
— Есения, девочка моя, ну не переживай, не переживай, мама приехала, мама во всем тебе поможет. Я с вами побуду прямо до родов, чтобы тебе спокойнее было.