А жене запрещал.
– Ты только недолго. Я пока душ приму, а ты ко мне присоединяйся, – распорядился он, поглаживая ее по спине.
Маша к нему в ванную не пришла. Даже не переоделась. Сидела с неестественно выпрямленной спиной на кухне и странно смотрела, когда он вошел. Взгляд показался ему затравленным.
– Что? – Он сразу понял, что что-то не то.
Тут же пожалел, что не надел трусы, только полотенцем обмотался. Сидеть перед ней в таком виде было как-то не очень.
– У меня была полиция, – сказала она без всякого выражения.
– Так.
Что-то было не так. И в ее позе, и во взгляде, и в голосе. Готовился какой-то пакостный сюрприз. Это он уже понял. Ушел обратно в ванную, торопливо натянул на себя все, что снял десять минут назад. Причесался перед запотевшим зеркалом, даже протереть не потрудился. Его силуэт разглядеть было можно, этого вполне достаточно. Вернулся в кухню.
Маша сидела все так же: спина по струнке, руки на столе, пальцы в замок.
Вот он, подвох, который, как он думал, не обнаружится, пока они не живут вместе. Вот он, отвратительный сюрприз, удар, изъян.
Нет в этом мире ничего безупречного. Нет и не будет.
Кольнула запоздалая досада. Надо было прекратить эти отношения до того, как они перестанут приносить радость. А радости с Машкой больше не будет, это он уже угадал. И со вздохом опустился на свое место.
– Слушаю тебя, Мария, – произнес он тоном, к которому прибегал изредка с тех еще времен, когда вел допросы.
Даже сел так же, как тогда, – откинулся на спинку стула, руки скрестил на груди.
– У меня была полиция, – повторила она.
– Это я понял. Что она от тебя хотела?
– Она от всех хотела, не только от меня.
Этот ответ немного его порадовал.
– Стало быть, был поквартирный опрос?
– Да. Наверное, это так называется.
– Это в корне меняет дело. – Он немного расслабился, даже улыбнулся. – Что хотели мои коллеги?
– Они спрашивали меня о девушке. О мертвой девушке.
Маша вздрогнула, как будто ее обдало ледяным ветром. Затравленный взгляд оторвался от его лица и ушел куда-то в сторону, поплыл по кухне. Впился в пол недалеко от балконной двери.
– Что за девушка?
Он понял, что ее придется тормошить. Она по какой-то неясной причине боится говорить об этом. Об этой причине можно было только догадываться. Ему сделалось тошно.
– Говори! – потребовал он властно, как никогда прежде. – Немедленно говори!
– Анастасия Глебова, журналистка, была обнаружена мертвой в лесополосе недалеко отсюда.
– Причина смерти?
– Убита. – Она снова вздрогнула. Быстро глянула на него и опустила глаза. – Ножом в сердце. Прямо под лопатку. Под левую лопатку.
– Так… – Он с минуту размышлял, задрав голову и щурясь на свет под потолком. – А чего у вас поквартирный обход делали? Она что, здесь нарисовалась?
– Да. Машину оставила на стоянке, чужую. Ей кто-то одолжил, я не вникала. О людях спрашивала, ходила несколько дней по дворам. Я не видела, соседи рассказали.
– Ага. – Он продолжал щуриться на яркий свет ее светильников. Само собой подумалось, что для такой небольшой кухни иллюминация, пожалуй, слишком щедрая. – Девица ходила по дворам, что-то вынюхивала, а потом ее нашли в лесополосе с ножевым ранением в области сердца. Я правильно понял?
Маша молча кивнула.
– Что она вынюхивала, ты не знаешь?
Она замотала головой, все так же не разжимая рта. Вот оно, упрямство, которое непременно дало бы о себе знать, стань они жить вместе.
«Надо было прекратить эти отношения, пока они еще приносили радость», – снова подумал он с раздражением.
Надо успевать заканчивать все на высокой ноте, н-да…
– Ты не знаешь, но догадываешься? – вдруг спросил он.
Даже не понял, как у него получилось так спросить. Укол какой-то в висок, упреждающий толчок сердца. Спросил и замер.
А Машка возьми и кивни утвердительно.
– И о чем ты догадываешься, детка? – Он часто моргал, пытаясь после яркого света рассмотреть ее лицо. Оно было бледным, невероятно бледным. – Что пришло тебе в голову?
– Мне кажется, она была здесь из-за тебя, милый. – Ее бледное лицо сморщилось виноватой гримасой, сделавшись чужим и непривлекательным. – Из-за твоих денег.
– Что?! Что ты несешь?
Будто крепкая, в колючей железной перчатке рука сцапала его за затылок. Будто стул выбили из-под него, а вместе с ним землю. Он словно бы повис в воздухе, задыхаясь и барахтаясь в плотном огненном пространстве. А эта красивая девка стояла где-то далеко, на берегу, и даже не пыталась ему помочь. Таращилась испуганно и виновато и не делала ни шага навстречу!
Надо взять себя в руки! Какая журналистка, что за хрень? Никто, ни одна душа не знает. При чем здесь журналистка?
– Уф-фф, – выдохнул он с шумом, немного справившись с потрясением. И принужденно улыбнулся: – Этого не может быть, детка, об этих деньгах никто не знает. Этого просто не может быть.
– Но…
Он видел: она пытается возразить. С какой стати? И вдруг подумал, что эта красивая девка могла сама кому-нибудь разболтать. Эта журналистка могла быть ее подругой.
Но как же так? Как же доверие? Или она решила мелким шантажом через подругу-журналистку заиметь его в мужья? А та куда-то влипла попутно и сгинула. И Машка теперь отчаянно трусит и не знает, как признаться в своих вероломных замыслах.
Неприятно, конечно, но он выдержит.
– Давай, забудем, Маш, обо всем этом. Еще раз говорю тебе: насчет денег никто не знал.
– Но они… – Она странно поперхнулась, вцепилась зубами в костяшку пальца, а потом проговорила на выдохе: – Они пропали, милый!
– Пропали? Когда пропали, я не понял? О чем ты?
Снова он барахтался в огненной воздушной жиже, боясь втягивать ее в легкие, боясь шевельнуться, потому что одежда на нем немедленно начинала тлеть и потрескивать. Что она несет? Что она натворила?
– Ты хочешь сказать, что мои деньги пропали? – Его затрясло после того, как она в очередной раз кивнула. – Деньги, которые я оставил тебе на хранение, пропали? Ты хоть понимаешь, что натворила, дура?!
Нельзя было кричать, а он кричал. Нельзя было паниковать и беситься, а он не мог! Он задыхался от паники, от ненависти. Он ненавидел ее сейчас так, как не ненавидел ни разу в своей жизни. Он даже ударил ее по лицу, сорвавшись с места и сдернув ее со стула. Занес снова руку, но опомнился. Понял, что может совершить непоправимое.
– Дрянь! – хрипло крикнул он и с трудом перевел дыхание. – Какая же ты дрянь!
– Я отдам. Я все отдам! Не сразу, постепенно, но отдам.
Маша почему-то не плакала. Тряслась всем телом, без конца трогала разбитую губу. Кровь капала на домашнее тонкое платье, но она не плакала. Это бесило еще больше. Почему она не рыдает, не бьется в истерике? Она должна молить о прощении, руки ему целовать, колени. А она…
Он, медленно шагая, обошел кухню, вернулся на место. Подумал минуту. Спросил:
– Когда это случилось?
– Что? – Она снова дернулась всем телом, будто он сзади хлестал ее кнутом.
– Когда пропали деньги?
Она назвала дату. И добавила зачем-то, что деньги пропали в тот вечер, когда убили журналистку.
– Так давно, а ты все это время молчала? – Он смотрел на Машу с отвращением. – Сука! Почему ты молчала, ответь?!
– Я хотела сначала собрать деньги. Всю сумму. Вернуть тебе, а потом уже все рассказать. Это было так ужасно! Милый, прости! Я… я люблю тебя! – И она все же расплакалась.
Лучше бы она этого не делала. Жалко ее не стало, стало только противнее. Смотреть, как она корчится, как судорожно подергивается, какое у нее красное мокрое лицо, нос опухший и разбитая губа, было неприятно. Она перестала быть для него изящной, безупречной, желанной и стала такой же, как все, одной из многих.
Господи, как он мог связаться с этой курицей? Как его угораздило? У него же прекрасная семья. Жена – терпеливая, понимающая, любящая его всем сердцем. Зачем ему этот идиотский роман? Для секса на стороне есть шлюхи, они с радостью сделают все, чего он пожелает.
Почему она, зачем? Не в любви же дело! Думал, что секс с такой девушкой, как Маша, будет менее опасным при его статусе и семейном положении? Не так будет бросаться в глаза, они же соблюдали конспирацию…
– Кстати, – вдруг вспомнил он. Снова скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула. – Ты сказала, что деньги украли в тот же вечер, когда убили журналистку. Так?
– Да, – проговорила она едва слышно и вдруг перестала дергаться, как припадочная, затихла.
– Но ее же нашли в лесополосе где-то. Откуда ты знаешь, когда ее убили? Тебе что, эксперты лично сообщили или…
– Знаю, – перебила она его, чего не делала никогда прежде.
– Откуда?
– Потому что ее убили на моей кухне в тот вечер, когда украли твои деньги.
Спокойно ответила, без слез, на одной ноте. И это было особенно страшно. Горячая, колышущаяся у его горла воздушная масса начала твердеть, как остывающая вулканическая лава. Стало казаться, что глаза сейчас лопнут от напряженного внимания, с которым он ее рассматривал. Эту ужасную женщину, в одночасье превратившую его дальнейшую жизнь в кошмар.
В ожидание кошмара.
– Убили на твоей кухне? Я правильно понял? Я ничего, мать твою, не перепутал?
Он не узнавал своего голоса – тихий, шелестящий, как шорох потревоженного камыша. Таким, наверное, бывает голос с того света, если его кто-нибудь слышал.
– Да. Я вернулась домой, а она вот здесь. – Маша неопределенно повела рукой в сторону балконной двери. – Рана в спине под лопаткой, все в крови. Я бросилась, хотела вызвать полицию и… И не вызвала.
– Почему?
Да, почему ты, курица, не вызвала полицию?! Это же логично! Любая баба перепугается до смерти, заорет, бросится прочь из квартиры, станет молотить руками в соседские двери, звать на помощь. И, конечно, да, вызовет полицию!
– Почему ты ее не вызвала, обнаружив труп в своей кухне?