[93]: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества». Я думаю, детям, юношам и людям средних лет надо вглядываться в осенние краски природы. Они заставляют переосмыслить жизнь и задуматься о том, как ее нужно прожить.
Октябрь 1981 года
Степь в конце августа
Я часто слышал, что лучшее время в степи – это июль и август. Зеленые травы стелются безбрежным ковром, поверхность которого усыпана мириадами цветов, как ночное небо – звездами. От ветра по траве пробегает легкая рябь. Цветы-звезды вспыхивают пестрыми огоньками. Мне, к сожалению, ни разу не доводилось любоваться этими завораживающими видами. В этом году я еду в степь уже в конце августа.
Оформляя документы, заведующий сказал:
– Думаю, что в степи уже похолодало и смотреть там не на что.
Я подумал, что это не испортит моей поездки, и предложил поехать на машине. Мы выехали из уезда Вэйчан, пересекли горы, густой лес и реку, отделяющую провинцию Хэбэй от Внутренней Монголии. Дорога сначала петляла по серпантину среди высоких гор и глубоких ущелий, а потом утонула в зелени лесов и выбросила нас в совершенно другой мир. Небо и земля в одно мгновение стали широкими и просторными. Среди них мое бренное тело словно перестало существовать. С двух сторон пространство очерчивали горы. Их пологие склоны мягко поднимались и опускались вслед за изгибами степного рельефа. Мелкие, как чайные блюдечки, равнины сменялись глубокими, как суповые миски, низинами. Степь уже оделась в желтое и под солнечным светом излучала золотистое сияние, которое то приближалось, то отдалялось. Так накатывают и убегают сверкающие бликами волны или переливается свет на отрезе шелка. Трава оказалась невысокой и едва доходила до лодыжек, при этом она была такая неровная, будто ее подстригли чьи-то неумелые руки. Теперь я не находил для степи более точного сравнения, чем с ковром. Невообразимо огромный, он занимал все пространство, кроме неба. Мир состоял из двух цветов – синего и зеленого. По синему морю неспешно плыли облака. На зеленом ковре лениво паслись коровы и овцы. Привычные для нас дома и улицы, машины и пешеходы, горы и реки превратились в смутное воспоминание из прошлого. При взгляде на бескрайнюю степь и бесконечное небо чувствуешь, как рассыпаются окружавшие тебя стены. Вместе с ними исчезают без следа все заботы, стремления и идеалы. Ты растворяешься в этом прозрачном мире.
Машина ехала медленно. Кроме шороха шин, больше не слышалось никаких других звуков. Мы словно попали на другую планету. В тишине остались только цвета. Ни одна травинка не колыхалась: ветра не было совсем. Мы вышли из машины и как будто перенеслись в древние времена. Может, это как в «Персиковом источнике»? Тогда мы должны слышать голос человека из Улина, который задает вопросы и дает ответы[94]. Может, это остров Пэнлай[95]? Почему же мы не слышим плеск волн? Я напряг зрение, тщательно ощупывая взглядом окрестности, – ни одного человека. Начало казаться, что коровы и овцы тоже не из нашего мира. Я попытался расслышать хоть что-нибудь. Пасущиеся животные были похожи на персонажей немого кино, или рыб за аквариумным стеклом, или тени в солнечный день. Они медленно брели, иногда поднимали головы и смотрели на нас или взмахивали хвостами. Окружающий мир был так чист и просторен, что казалось, будто в нем отсутствует даже воздух.
Степь Башан в Фэннин-Маньчжурском автономном уезде провинции Хэбэй
Огромная степь здесь отличается редкой чистотой, даже в ее красках нет лишних оттенков. Вся трава – одного изумрудно-зеленого цвета, желтый цвет тоже повсюду одинаков. Цвета словно подчинились единому приказу, отданному кем-то из невидимого мира. Кроме травы, есть еще деревья на склонах холмов – из них сотканы полотна перелесков. Они ровные, как свежий срез праздничного торта, и разложены прямоугольными и вытянутыми геометрическими фигурами. Белоснежные березы с темно-зелеными кронами издали похожи на стоящий на желтом поле ряд трехцветных костей маджонга или детских кубиков. Местами березы растут отдельно – тогда они напоминают стройных девушек в зеленых платьях и белых гольфах. Под синим небом только три цвета – желто-зеленый, белоснежный и темно-зеленый. Удивительно, что между деревьями и травой нет никакого перехода. Не видать ни кустов, ни зарослей полыни, ни даже молодых невысоких деревцев. Сразу за ковром травы встает стена кипарисов, таких ровных, словно их регулярно подстригает заботливый садовник. Красота природы обычно выражается в пестроте, неправильных формах и изменчивости. Необычайная аккуратность, декоративность заставляет усомниться в естественности местного пейзажа. Эта степь не такая, как на востоке Внутренней Монголии, – там пасущихся коров и овец видишь только тогда, когда ветер пригибает высокие травы. Не так и на западе, где местами проглядывают островки из песка и гальки. По-другому и в Синьцзяне или Сычуани – там фоном служат горы в снежных шапках и густые реликтовые леса. На что похожа эта степь? На внутренний двор чьего-то дома: «Во дворе густо-густо, во множестве, сгрудились тополи и ивы, словно плотный занавес»[96]. Такая чистая, аккуратная, ухоженная и прибранная – и при этом невообразимо огромная. Человек всегда ищет красоту в подобии. Наши предки когда-то создали искусственные сучжоуские парки по подобию естественных природных пейзажей. Теперь Всевышний научился мастерству у людей и создал такую природную картину, наделив ее таинственной иллюзорной красотой. Поневоле вспоминаешь о купающихся в божественном свете ангелах на религиозных полотнах, о скакунах, резвящихся в лесу, на картинах Джузеппе Кастильоне[97]. Эта красота возведена в ту степень, когда стирается грань между реальностью и вымыслом, между небесным и мирским.
На дне плоского блюда степи плещется водоем. На местном диалекте он зовется «паоцзы» – «небольшое озеро». Когда-то здесь произошла жестокая битва между войсками Сонготу, дяди императора Канси[98], и вошедшим в сговор с царской Россией предателем Галданом. Многие тогда отдали жизнь за страну, поэтому водоем в память о сражении был назван Цзяньцзюнь паоцзы – Генеральское озеро. Вода его кристально чистая. Она так застыла, что даже перевернутые отражения облаков в ней не шевелятся. На противоположном берегу высится гора красного цвета; говорят, ее окрасила кровь погибших здесь солдат. Историческая драма прошла сквозь череду поколений и превратилась в туманное сказание. Я вглядываюсь в очертания красной горы на том берегу и плывущие по воде белые облака. Кажется, что озеро – это прозрачный янтарь, в котором замерли тени истории. А может, это окаменелость, где навсегда застыл трилобит. Сочетание ушедшей в глубину веков истории и природной чистоты завораживает. Проникнуться духом столетий можно только в спокойных размышлениях. Кто из нас способен в суете городских улиц, среди снующих пешеходов и непрекращающегося транспортного потока мысленно перенестись в прошлое? В Храме Неба, окруженном древними кипарисами, или в заросшем бурьяном заброшенном саду Юаньминъюань возникают вполне конкретные ассоциации. В просторной тихой степи, где зеленое море травы соприкасается с безграничным синим небом, хочется лишь протяжно выдохнуть: «Постиг я безбрежность / Небес и земли»[99] – и громко призвать: «О, духи умерших, придите!» Степь заставляет задуматься о быстротечности времени и о том, что вечно в нашем мире.
Когда мы собирались в обратный путь, заведующий посетовал на то, что нам не удалось увидеть многообразие степных цветов. Я ответил, что легко найти цветы, но трудно отыскать такую чистоту, которую мы видели в степи. Спасибо Всевышнему, обстоятельства сложились удачно, и в момент, когда уже нет цветов, но еще нет снега, мы увидели ничем не скрытую истинную красоту степи. Когда зрители на театральном представлении любуются ярким гримом и длинными рукавами – это одно. Когда художник в своей мастерской любуется обнаженной натурщицей в льющихся через окно лучах рассветного солнца – это другое. Что первое, что второе – красота искусства. Вторая более чистая, глубокая, она раскрывает тонкие грани. Ее встречаешь гораздо реже и не видишь на подмостках. Для ее воплощения нужна не только эталонная модель, какие в ничтожно малом количестве с особым старанием создает Всевышний, – тут требуются и особая обстановка, и особый момент, и, что еще важнее, зритель, который обладает чувством прекрасного и способен войти в резонанс с ней. Только когда все эти составляющие сойдутся в одной точке, возникает красота. Она, как вспышка молнии, заставляет сердце трепетать. Часто люди любуются природными пейзажами за компанию, в угоду общественности, это обычное явление. Если человек любуется природой, не учитывая общественного мнения, – это признак тонкости души. Наивысшее же умение – способность отбросить поверхностное и разглядеть самую суть, ощутить истинный вкус природы. Так читатель проникается красотой и философией литературного произведения отдельно от излагаемой в нем истории. Тогда ритм природной красоты совпадает с ритмом биения сердца, и ты обретаешь способность говорить с природой.
Степь в конце августа. Огромная! Тихая! Настоящая! Оказывается, в пейзаж можно влюбиться с первого взгляда, как и в человека. Пейзажи, подобно поэмам, таят в себе глубокий смысл. С огромным сожалением я оглядывался на каждом шагу и покидал эту таинственную землю. Еще долго я стоял, перед тем как уйти за горный перевал.