Утром, проснувшись, я открыл шторы и за большим, до пола, панорамным окном увидел гору и бегущие с нее потоки воды. Гора была так близко, что ручьи и деревья раскинулись прямо перед глазами. Они притягивали к себе. Я уже забыл о существовании гостиницы, о вчерашних попытках настроить телевизор, о холодильнике и других предметах, которыми только что пользовался. С появлением горы в окне все словно бесследно исчезло. Я остался наедине с природой.
Рельеф горы вовсе не был однообразен. Несколько хаотично расположенных уровней формировали передний план и перспективу. По дну зигзагообразного ущелья текла вода. Если прислушаться, то можно уловить ее отдаленный шум. Больше всего на горе росло сосен – они покрывали ее плотным фоном зеленого цвета. Поверх него нанесли желтый цвет – это лиственницы. Присутствовали еще красный – это клены, и бурый – потемневшая осенняя скумпия. Множество диких кустарников после осенних заморозков окрасились в цвета от зеленого до красного разной степени насыщенности.
Сегодня утром к сложной симфонии цветов добавился белый, и пейзаж удивительно преобразился. В рисунках белый цвет часто используется в качестве основы. Сейчас он, наоборот, лег поверх красного и зеленого. Если бы он, как овечье одеяло, толстым слоем укрыл все под собой, то о нем не стоило бы говорить. Первого снега обычно выпадает немного, да и идет он недолго, поэтому белый цвет не перекрыл собой другие оттенки, а только приукрасил их. Когда снежинки падали с неба, лиственницы и клены протягивали свои руки-ветки, чтобы поймать их. Но иголки оказались слишком маленькими, а листья – слишком мягкими, снег пролетал сквозь иголки-пальцы и соскальзывал с листьев-ладоней, а затем укрывал белым полотном траву и кусты. Снежинки оттеняли и делали ярче желтый цвет лиственниц и красный цвет кленов. Сосны оказались проворнее. Им удалось зажать, задержать, развесить хлопья снега между густых и твердых хвоинок. Деревья превратились в бесформенные кубы с намеченными толстой линией контурами. Выглянуло солнце, и снег обмяк. Зеленые иголки проткнули белую перину, с которой тут же закапала вода. Свежевымытая хвоя так и засверкала. Теперь сосны являли собой сочетание спокойного белого и сочного зеленого. Лучи зари накинули на них сверху алую шаль. Картину украшали вкрапления желтого и красного – от веток и листьев соседних деревьев. Буйство красок тонуло в путанице травы и камней под аккомпанемент доносившегося откуда-то звона капели. Вдали туманная пелена скрывала горизонт, а вблизи все виделось четко. Чудесная картина, написанная акварелью, дивная симфония. За одну ночь гора преобразилась и стала поразительно красивой. От нахлынувших чувств я невольно схватился за подоконник.
Неожиданно дверь в комнату отворилась. В проеме возник один из моих коллег с вопросом, чем я тут занимаюсь. Я обернулся и осознал, что все еще нахожусь в гостиничном номере с холодильником и телевизором. На другой день я вернулся в посольство и первым делом поинтересовался, шел ли снег в Пекине тоже?
Ноябрь 1986 года
Я встретился с осенью в Москве
Машина летела по шоссе из московского аэропорта в город. С обеих сторон быстро мелькал пейзаж. Я вдруг испытал странное чувство, будто на чужбине встретил старого друга: я хорошо его знаю и очень рад встрече, да вот имени его вспомнить не могу.
Пригород Москвы кажется просторнее, чем пригород Пекина. До горизонта стелется густая сухая трава. По полям тут и там разбросаны красные деревянные домики. Небо синее-синее, словно его только что дочиста отмыли. Вдоль дороги березы покачиваются на ветру и тянутся вдаль. В холодной зелени их крон виднеются яркие желтые листочки, будто легкие штрихи, сделанные художником. Вокруг ясно и спокойно. Еще восемь часов назад в аэропорту Пекина меня нес за собой бурлящий суматошный людской поток, а теперь я любовался видами другой страны. К ощущению новизны примешивалось теплое чувство чего-то знакомого. Я прильнул к окну, внимательно искал глазами и пытался понять, что же вызвало у меня это чувство. Машина въехала в город и ловко сновала в транспортном потоке. По улицам не спеша шли одетые в демисезонные пальто люди. Опавшие листья легко кружились, встревоженные их шагами. Мимо, как всполох огня, пронеслась слива в красном убранстве. Тут меня осенило. Пролетев несколько тысяч километров и очутившись здесь, я догнал уходящую осень и приземлился прямо в ее широко распахнутые объятия.
В этом году я встретился с осенью в Москве.
На другой день мы посетили большой храм. Вместе с несколькими старинными зданиями он находился в настоящем парке, в окружении деревьев и в присущей ранней осени атмосфере гармонии и тишины. Тополя с толстыми стволами росли неплотно, но занимали такое огромное пространство, что им конца и краю не было видно. Листья уже пожелтели и при порывах ветра с шелестом падали вниз. Трава была все еще зеленая и густая. Косой луч солнечного света, разрезанный на тонкие полоски, рисовал неясную картину. Я поспешно нырнул под тополя и закричал товарищам:
– Быстрее сфотографируйте меня. Только так, чтобы в кадре были и деревья, и трава, и солнечный луч!
Не будь я гостем, то лег бы прямо на землю, раскинул в стороны руки и наслаждался нежной мягкостью травы и чистой прохладой воздуха.
Это был парк, но здесь не сновала людская толпа, какую мне доводилось видеть в Китае у подножия горы Сяншань или в галереях Ихэюаня. Тут царил покой. Редкие посетители непринужденно прогуливались, вливаясь в общий пейзаж с деревьями, газонами и осенними красками.
Я остановился перед деревом, поднял голову, смотрел на небо и вдыхал осень. Что такое осень? Словно невидимая рука рассыпала в небе проявитель, небо стало выше, а облака – легче. По мере опадания листвы деревья казались тоньше. Воздух набирал прозрачность, пространство вокруг расширялось. Жизнерадостное лето уступало место тихой осени.
Осень в Подмосковье
Наиболее глубоко я ощутил осень, когда приехал по делам в Киев. Местный филиал китайско-советского общества дружбы пригласил меня провести конференцию. Киев называют городом каштанов. Здание, в котором размещалось общество, тоже утопало среди них. После завершения конференции специально для гостей из Китая подготовили два музыкальных номера. В углу зала стояло пианино. К нему вышли двое, мужчина и женщина, которые с чувством исполнили романс «Только раз бывает в жизни встреча». Голоса певцов и звуки пианино поднимались до потолка, скользили вдоль стен, плавно кружились и заполняли все пространство вокруг. Потоки музыки проникали в души слушателей, и в сердце каждого рождалось чувство прекрасного. Какое же это было душевное наслаждение! Размышляя об этом, я поднял голову и за массивными окнами в дубовых рамах увидел каштаны, которые упирались кронами в небо. За их листвой расплывались неясные силуэты домов. По дороге проезжали машины, но сюда не доносилось ни звука, будто рыбы плыли в воде. Я слушал музыку и смотрел за окно. На всем чувствовался отпечаток осени – тихой, неспешной, умиротворенной.
Другая моя встреча с осенью произошла в Ленинграде. Ленинград – портовый город, который долгое время был столицей царской России. Осень здесь – это старые стены, синяя вода и красные листья. Летний дворец, ранее служивший царской резиденцией, теперь превратился в музей. В водах пруда перед дворцом отражались проплывающие по небу облака. На берегу росли ослепительные ярко-красные клены; из-за их крон выглядывала отливающая золотом круглая крыша. Миловидный большеглазый и круглолицый ребенок в толстой куртке прыгал по каменным ступеням, подбирая кленовые листья. Я обрадовался, увидев его. Я подошел к ребенку, погладил его по голове и спросил по-русски:
– Это кто тут у нас? Мальчик или девочка? Сколько тебе годиков?
Ребенок поднял голову, сначала оглянулся на стоящих позади родителей, а потом ответил:
– Мальчик.
Он старательно выправил из зажатого кулачка два пальчика и показал мне, что ему два года. Родители с улыбкой наблюдали за общением сына с гостем из Китая. Оказалось, что они медицинские работники. Я попросил их сфотографироваться со мной на память. Переводчик с советской стороны пошутил:
– Хотите сделать фото с советскими ревизионистами?
Все рассмеялись. Плечом к плечу мы встали под красными кленами, не забыли и милого мальчугана. Осеннее спокойное солнце пролило на нас свои ласковые теплые лучи.
От Летнего дворца я возвращался в гостиницу пешком. Нева тянулась вдоль улиц и дворцовых стен, неспешно катила свои воды через центр города. Волны легко ударялись о черные каменные парапеты, которые ограждали берег. В синем зеркале воды плескалось перевернутое отражение золотых куполов далекой церкви. Веяло осенним холодом. Прохожие по большей части были в пальто и в шляпах, некоторые даже надели тонкие перчатки. Группа молодых художников расставила на набережной мольберты и пыталась передать на холстах осенний пейзаж и прохожих. Я шел и рассматривал подернутую рябью мерцающую поверхность реки. На противоположном берегу величественно возвышался Зимний дворец. У причала стоял знаменитый крейсер «Аврора». Два символа старой и новой власти: один на берегу, другой – на воде. Теперь они оба превратились в открытые для посещений памятники культуры. Перед моими глазами всплыло смеющееся лицо того мальчика у Летнего дворца. Осенний ветер принес с реки сырой туман. В этом месте, точнее, в этом осеннем пейзаже я увидел не просто отфильтрованное время года, а целый отфильтрованный век.
Январь 1989 года
Повсюду просящие руки
Все подаяния можно разделить на два вида.
Первый – это оплата труда, по сути, равноценный обмен.
Второй – это подаяния из жалости, то есть добровольное дарение или помощь.
Если же просящий не трудился и не вызывает жалости, а тебе все равно приходится подавать ему, то так ты попираешь свое самоуважение.
Нам оказали особый прием, природа восхищала невиданными ранее красотами, но, уезжая из Индии, мы поклялись впредь никогда сюда не возвращаться. Мы действительно больше не могли выносить эти просящие руки, которые всегда и всюду мелькали перед нами.