Мимоходом отметив и это, Маняша забежала в переднюю комнату, чтобы постелить новую скатерку, и увидела, что сын уже распаковал свой чемодан. Он вынул и поставил на стол бутылку вина, положил рядом завернутую в белую хрустящую бумагу разную провизию. На комоде лежала большая цветастая коробка конфет. Где-нибудь подарок и посущественнее лежит. Вона, за шкаф спрятал. За шкафом у Маняши табуретка, на ней разное бельишко. Меньшой всегда так. Сунет куда-нибудь, чтобы не на виду было, а потом Маняша спросит: «А это что, сынок?» — «Да так, — ответит, — пустяки. Возьми себе, если понравится». Что на этот раз привез, хоть взглянуть… А-а, кофта. Ай-яй-яй, батюшки, кофта какая дорогая! Шерстяная, знать. Точно, шерстяная. Так это же рублей на пятьдесят! Не-ет, теперь Маняша такого подарка не примет, теперь у него у самого жена, семья, нет, нет. А кофта, конечно, хорошая. Ой, какая кофта! Мягкая да легкая…
С улицы донесся радостный голос Лукьяна Санаткина:
— Смотри-ка, Серега, пра слово, углядел! Что значит, молодые глаза. Спасибо, сосед! А я не туда… затмение вроде нашло: все, думаю, подчистую, гол как сокол теперя.
Дядя Лукьян увидел в окне Маняшу, закричал громче:
— С праздником тебя, невеста, с приездом сынка! Он у тебя орел! Сундучок с зимней одежей у меня откопал. Не страшна зима, я ее не боюсь, шалишь!
— Ну вот! — отозвалась Маняша. — Гляди-ка, еще чего не осталось ли. А то, легко ли дело, без зимней одежки.
Звать сына Маняша сейчас не решилась: еще этот бес за ним увяжется. Он и за стол сядет, не постесняется. Тут сына целый год ждала, сын приехал, с сыном одной посидеть охота, а Санаткину, бесу, и дела до этого нет: бутылка на столе — главное для него удовольствие.
Дядя Лукьян хлопал меньшого по плечу, восторгался:
— Ну, Серега, ну молодец! Люблю я тебя, пра слово! Все расскажу тебе, все запишешь. Я т-такое, брат, знаю! Революция, гражданская война, коллективизация — все это я пережил как свидетель. У меня к старости не голова, а эта… как ее… подскажи, Серега, слово иностранное запамятовал.
— Энциклопедия, Лукьян Макарыч.
— Во-во, энциклопедия! Полная! Ну вот. Ты меня только позови: все по порядку выложу, как было. А то теперь в книжках моду взяли, не все пишут.
«Ишь ты, бес! — подумала Маняша, злясь на дядю Лукьяна. — В книжках не все, а у него, получается, все!»
— Ты бы, сынок, помылся с дороги, — вмешалась она.
— Да, — согласился сын, — сполоснуться надо. Посиди, Лукьян Макарыч, отдохни, а потом мы что-нибудь придумаем.
— Все, Серега, сижу! Я тебя понял. Люблю я тебя!
— Ой, сынок, — укоризненно сказала Маняша, когда меньшой взошел на крыльцо, — ну что он тебе, наш дядя Лукьян?.. Нашел с кем посередке улицы беседовать. Что он путного тебе расскажет? Я в десять раз больше знаю.
Сын обнял ее.
— Не надо, мама. Ну зачем? У старика горе.
— Так сам виноват.
— Сам, конечно, — сын под руку ввел Маняшу в комнату. — Но поддержать же его надо. Надо, мама. Ты разве против? Так исстари у нас повелось.
— Разве ж я против, помочь надо, это верно. А разговаривать с ним… чего интересного?
— Почему же, он по-своему интересный человек.
Маняша засмеялась.
— Ну да, избу-то как спалил!
— Смешно, конечно. Но если смотреть непредвзято, ну, проще сказать, по-человечески, то жизнь такая штука, что сплошь и рядом плетется вот из таких трагикомедий. Были старые писатели, большие мастера, они это понимали. Жизнь, мама! А это и Павла Кривобокова, и дядя Лукьян, и другие, другие, другие. Люди, Человеки. Все вместе, и дядя Лукьян тоже. Человек.
— Бесполезный.
Маняша чувствовала, что это ревность загорелась у нее, и не хотела, чтобы меньшой догадался об этом.
— Если человек, то уже не бесполезный, — возразил меньшой. — Не придирайся к нему, мама. — Он подошел к Маняше и снова обнял. — Не ревнуй.
«Догадался!» — втайне устыженная, подумала Маняша.
Стало смеркаться.
Сын сел бриться. Маняша выбежала по воду. Санаткин вызвался помогать — стал крутить ворот.
— Дождалась сынка, невеста. Ну вот.
— Дождалась, Лукьян Макарыч.
— А я тебе что говорил?
— Что ты мне говорил?
— Да про твой сон-то?
— Ты много разного говоришь. Все не упомнишь.
— К богатству, говорил, сон, — уточнил дядя Лукьян. — Пра слово. Вот оно и привалило — на двух ногах. Али не согласна?
— Согласна, согласна. Лей, дядя Лукьян. Да не ми-мо-о! — Маняша отскочила, вытерла ладонью ногу. — Экий ты стал неуклюжий, Лукьян Макарыч!
— Глазомер, Маняха, не сработал, осечка произошла. Ну вот. Я сейчас добавлю. Вода не казенная.
— Да уж добавь, будь любезен.
— Это мы мигом, невеста. Это у нас не заржавеет.
«О пожаре и не вспоминает», — подумала Маняша.
И в самом деле, дядя Лукьян вроде бы забыл о пожаре.
— А вот что я хочу спросить у тебя, Маняха, — проговорил он. — Что за предмет такой тебе богомолка принесла?
Маняша знала: не утерпит Родимушка, спросит об этом. И точно, спросил, бесхитростно уставившись на соседку.
— Все ты хочешь знать, Лукьян Макарыч. Все тебе любопытно.
— А как же? Затем и живет человек, чтобы все знать. Пра слово. Мне бы хоть что принесла, я тебе первой сказал. Ну вот. Но мне не приносят.
— Ты подымай ведро-то, коли взялся.
— А оно на чепи, не потонет, — осклабился дядя Лукьян.
«Во! — подумала Маняша. — Ведро в полон взял!».
— Ты, я гляжу, мастер сны отгадывать, Лукьян Макарыч. Все по-твоему выходит.
— То-то и оно! — торжествующе поднял палец дядя Лукьян. — Я все знаю.
— Да что ты знаешь?
— А то, что кольцо тебе принесла богомолка. Золотое. Драгоценное.
— Ну и что?.. — Маняша смолкла, не договорив. Откуда же этот старый бес узнал? Кто ему сказал про колечко?…
— Видала! — торжествовал Родимушка. — Ну вот.
— Ну и что? — повторила Маняша. — Мое кольцо, не чужое. Мне оно принадлежало. Ну и вернули хозяйке. — Маняша помолчала. — Тебе что, меньшой все рассказал?
— Ну вот! — живо откликнулся дядя Лукьян. — Он не то, что ты. Он меня уважает. Ему-то с высоты виднее. Ну да ладно. Показала бы колечко, невеста. Пра слово.
Маняша отвернулась. Ей было обидно, что сын рассказал о колечке дяде Лукьяну. Зачем было говорить-то? Но она и не совсем верила. А вдруг под окном подслушал сосед?
— Так покажешь?
— Чего ж, покажу. Покажу, коли знаешь… Я вот думаю, кто мне тогда его в карман сунул… По ошибке али нет? Когда раскулачивали, народу много собралось… Тимоша Петров мог бы. Но Тимоши, я помню, в тот день не было.
Дядя Лукьян вдруг встрепенулся, как петух.
— Не было Тимохи, — многозначительно подтвердил он. — Не мог Тимоха. А кто сунул, я знаю, невеста.
— Знаешь? — протянула Маняша.
— Ну вот.
— Кто же?
— А то не догадываешься?
— Не догадываюсь. Людей много было.
— Да я. Пра слово, — виновато сказал Родимушка.
— Ты-ы?!
— Я. Лично. Тимохи в тот раз, сама говоришь, не было. Ну вот. А я был. Вспомни, был я?
— Ну хоть и был. Ты везде бывал, так что из этого? — насмешливо сказала Маняша, качая головой. Она знала, что пристыдить Родимушку невозможно, и поэтому не особенно старалась. — Был, да не клал кольца. С чего бы ты его положил?
— Ну вот. Ндравилась ты мне.
— Ндравилась! Да тебе все ндравились. Вспомни-ка.
— Ты, невеста, в особенности. Пра слово. Кабы не Василий…
— Ну да, кабы не ухабы! — оборвала его Маняша. — Перестань врать, дядя Лукьян, ты знаешь, что я этого не люблю! Не докажешь, что кольцо клал, и не пытайся.
— А ежели возьму и докажу?
— И не пытайся, говорю. Подымай ведро.
— Погоди, невеста, ведро потерпит. Я правду говорю: мое кольцо… то есть я клал. А было так…
Тут Родимушка призадумался.
— Ну, ну — как? — подзадорила его Маняша.
— Кого в тот раз кулачили-то?
«Схитрю сейчас!» — решила Маняша.
— Да соседа твоего. Митрия. Забыл, что ли?
— Во-во, Митрия, его самого. Помню, как же, хорошо помню! — обрадовался Санаткин. — Дело было, помню, по весне. Ну вот. Снежок уже почти весь сошел. Не было снежка, стаял.
«Помнишь ты! — подумала Маняша, радуясь, что так ловко заманила Родимушку в ловушку. — Снега было по колено, зима была. Сани в снегу увязали! И не Митрия кулачили. А он — помнит!»
— Ну я в сенях был, — продолжал дядя Лукьян. — Колечко-то в щель закатилось. А золото, оно — блестит.
«Блестит, да не там! — говорила свое Маняша. — Мокрое было колечко, как сейчас помню: не из щели его брали, а из снега. Так со снегом в карман мне и сунули. Ну, ври, ври дальше!»
И Родимушка врал безбожно:
— Я ногой наступил, а потом — цап и в карман! Пра слово. Ну-ка, думаю, где Маняха? — он повертел головой, показывая, как искал ее тогда. — Ты стоишь, рот разинула: целиком и полностью зрелищем увлечена. Я тебе колечко-то и опустил в карман. Ну вот.
— И все?
— Все, невеста. А чего еще? Опустил, и все. А ты и спасибо не сказала. Ну вот. Теперь ты всю правду знаешь. Полную.
— Митрича, значит, по-твоему, кулачили?
— Митрича. А кого же еще? Ты сама сказала.
— Я-то сказала. А ты подумал?
— А что? По-твоему, не так? — спросил Родимушка.
— Совсем не так. Не получается у тебя тютелька в тютельку. Митрич всю жизнь на Цыгана горбину гнул, Цыган с компанией его и научили. Митрича как подкулачника выслали, за поджог риги. У него в избе сквозь потолок небо светилось. Беднее его в Павловском одни Петровы были. Откуда же у Митрича тогда кольцо взялось? На какие бы шиши купить ему? Это теперь у баб все пальцы кольцами унизаны. А как мы жили? Вспомни.
— Верно, — не споря, согласился дядя Лукьян. — Не то что-то вроде… Кого же раскулачивали, ежели не Митрича?
— Тебе виднее, — засмеялась Маняша. — Ты кольцо клал!
— Ну вот. Это точно, что я клал. А кого увозили, запамятовал. Пра слово. Времечка много утекло. Не подскажешь?..