— Я? — Санаткин почесал пятерней гривастый затылок. — Я, Серега, в большой задумчивости нахожусь. Ну вот. Что у меня? Какие классы? Но вопрос сверлит. Куда идем?
— Так сразу хочешь и ответ получить? — спросил меньшой.
— Это хотелось бы. Требуется, Серега.
— И в двух словах, так?
— Не знаю. Тебе виднее.
— Куда идем? Куда надо, — вмешалась Маняша, испугавшись, что своим вопросом Родимушка поставил сына в тупик.
— Вот, — кивнул меньшой, — если в двух словах, то лучше не придумаешь. Но ты же задаешь вопрос, Лукьян Макарыч, в философском плане?
— В философском, — и глазом не моргнув, отчеканил Санаткин.
— Ну, значит, все в порядке, — сказал меньшой.
— Не пойму что-то. Проясни, Серега.
— Я говорю, если возникают у людей такие вопросы, значит, беды не будет. Не погаснет огонь.
— Так, — тряхнул своей гривой Санаткин. — Уразумел кое-что. А напрямик ответить не хочешь?
— Напрямик тебе мама ответила, Лукьян Макарыч.
Санаткин вздохнул:
— Вот то-то и оно. И выходит, не просто все.
— Ведь это для кого как, дядя Лукьян.
— Тогда что ж… Тогда наливай, Серега!
Заря на западе догорала, когда Маняша неслышно вышла на крыльцо. В августе ночи стали прохладными, но сейчас — то ли от выпитого вина, то ли от пережитого волнения — Маняша не чувствовала холода. Щеки у нее горели, как исхлестанные, даже ногам было тепло…
«И звезды теплые», — подумала Маняша.
Звезд было очень много. Давно она не видела на небе столько звезд. И отдельные звездочки, и целые россыпи — они сверкали над головой, притягивая взгляд, и Маняша долго глядела на них, стараясь сообразить, почему они так ярко загорелись на небе. И пришла к выводу: сын приехал!
Пусть будет так. Она перевела взгляд на окно и в щель между занавесками увидела сына. Он склонился над своей тетрадкой, о чем-то думал. И долго еще, наверное, сидеть так будет, полночи просидит.
Маняша с крыльца невольно перекрестила сына, постояла еще немножко, полюбовалась на своего меньшого, а потом осторожно спустилась по ступенькам во двор. В сарае на сенце спал дядя Лукьян, утомившийся от переживаний, умных разговоров и вина. Выпил он много и теперь громко храпел, тревожа козу. Маняша слышала, как она ворочалась в своем загончике в углу сарая.
— Терпи, бяшка, — шепотом промолвила Маняша. — Такого вот квартиранта к тебе подселили…
«Беда, беда теперь с ним!» — подумала она.
Постояв возле сарая, Маняша возвратилась назад, на крыльцо.
«Тихо-то как! Вроде бы и тишины такой никогда не было…»
А и в самом деле тишина стояла неслыханная, веточка и та нигде не шевелилась, ни шороха, ни хруста не раздавалось вокруг, и даже шум машин почему-то не долетал из центра города. Да и поздновато было, машины тоже уснули…
«Светлый мир, — успокоенно подумала Маняша. — Вот так добром бы все. Без драк, без войны».
Хорошо было в мире, хорошо, и душа у Маняши тихо радовалась. Рядом сидел сын. Сияло праздничное небо.
«Звезд-то сколько, звезд! И не пересчитаешь их».
Маняша так долго водила по небу взглядом, что у нее даже закружилась голова. Чтобы не упасть, она ухватилась за крылечную стойку. И только, переждав малость, махнула рукой и прошла на веранду.
Сын поднялся ей навстречу, не выпуская тетрадки из рук.
— Ты где была, мама?
— Да так, на улице постояла…
— Уснул дядя Лукьян?
— Храпи-ит. Легкий он человек. У него изба сгорела, а ему и горюшка мало.
— Хорошо это или плохо?
— Чего же хорошего. Какой ни на есть, а все ж дом был.
— Садись, мама. Если спать не хочешь, поговорим немного.
— Еще высплюсь, сынок. Смотри, как ты.
— Я раньше двенадцати никогда не ложусь. Который у нас час? Всего лишь пятнадцать двенадцатого. Время есть.
Маняша сидела на диванчике, меньшой напротив нее на стуле.
— Чудно, сынок? Кем же ты теперь работаешь?
— О моей работе мы еще поговорим, мама. Ты лучше о себе расскажи. Часто ли хвораешь?
— Какая хворь, некогда хворать. Вот только сердце стало побаливать. Так уж годы, сынок, не молодой возраст.
— А к врачу, конечно, не сходила?
— Не привыкла я врачей беспокоить. Пусть они молодых лучше лечат, а нам, старым бабкам, чего уж… — Маняша усмехнулась. — Я не была у них, у врачей, ни разу. Ну их. У меня травки есть. Я вот тебе покажу, сам научишься и жену научишь.
— Травки дело хорошее, но врачу тоже надо показаться. Ладно, вот поедем ко мне, я сам тебя поведу.
«Никуда я не поеду, — подумала Маняша. — Как ехать? Козу-то на кого?.. На дядю Лукьяна ее не оставишь».
Маняша представила, как сосед-погорелец доит ее гулену-козу, и ей стало смешно.
— Ты что улыбаешься?
— Да что, сынок… Я вот подумала. Ты давеча-то говорил… Ну вот Пашка Кривобокова. Вот дядя Лукьян. Вот я. А что это такое?
Маняша сказала, чтобы отвести мысли от козы. Но вдруг ее словно укололо. Она увидела Пашку, дядю Лукьяна и себя рядом с ними. Вот они сидят, двое живых и одна покойница. А что же это такое? И зачем?..
Меньшой понял ее.
— Что такое? Проще простого, мама: жизнь. Просто-напросто жизнь. Разная: хорошая, плохая, трудная, легкая, светлая, большая, маленькая… всякая. Я сотню слов еще скажу и то все не перечислю.
— А зачем? — тихо проронила Маняша.
— Удивляюсь, мама, — покачал головой меньшой, — вы с дядей Лукьяном как будто сговорились. Зачем? Одним словом спросила. И хочешь, чтобы и я одним словом ответил? Пожалуйста: не знаю. Не знаю, мама! И в то же время знаю, чувствую. Зачем? Чтобы встать с постели, выйти на крыльцо, вытянуть руки к светлому небу, сказать: «Жизнь!» Чтобы хоть одну книжку написать. Чтобы пятерых детей вырастить, в люди вывести. Чтобы заплакать в конце концов вот за этим столом, как дядя Лукьян! Мама, заплакать-то разок — это тоже много стоит.
— И верно, заплакал Лукьян Макарыч, — запоздало удивляясь, произнесла Маняша, — зарыдал, как малое дитя.
— Ну вот, мама, а ты еще спрашиваешь: зачем?
Маняшу разбудил какой-то звук. Она вскочила, прислушалась. Из комнаты слышно было спокойное дыхание сына. Не похоже, чтобы он вскрикнул во сне. Тогда отчего же она всполошилась?..
Вроде бы кто-то бубнил поблизости. Со двора, — а маленькое, с форточку величиной, оконце чулана выходило во двор, — доносилось это «бу-бу-бу». Вот смолкло. И снова возникло. Что за новость такая?..
Маняша накинула халат, осторожно открыла дверь на веранду. Двери у нее везде открывались легко и бесшумно. Бесшумно открывалась и дверь на крыльцо. Возле калитки никого не было. И улица еще была пустынная, у колодца — ни души. Солнце только поднялось, и вершины рябин еще не разгорелись, листики зябко подрагивали. Свежо вообще было во дворе.
Маняша сошла с крыльца, повернула за уголок и остановилась как вкопанная. В углу двора, где была такая ровная лужайка, она увидела Лукьяна Санаткина. Родимушка, что-то бубня под нос, размерял лужайку шагами, вертел в земле каблуком ямки, снова и снова отсчитывал между ними шаги. Он так был увлечен своей работой, что не замечал ничего вокруг. А Маняша стояла в пяти шагах от него.
— Дядя Лукьян, а дядя Лукьян? — наконец подала она голос. — Ты что делаешь тут у меня?
Санаткин вскинул, как от испуга, голову, но сразу успокоился:
— Маняха, ты? Здравствуй, невеста! Ну как спалось? Снилось ли чего? Я думаю, вряд ли что тебе снилось.
— Я спрашиваю, ты что тут это… соображаешь?
— То, что обещал, невеста.
— Что же ты обещал?
— А туалет своей конструкции. У меня слово твердое.
Маняша не верила своим ушам. Вот тебе и на! Хозяин, значит, отыскался. Она его переночевать пустила, посочувствовала погорельцу, а он хозяйничать сразу начал!
— Жить, как ты живешь, Маняха, нельзя, — продолжал дядя Лукьян. — Ну что это за скворешня у тебя стоит? Страм! Ни виду, ни удобств. Пра слово… Не-ет, так теперича люди не живут.
«Жить меня учит, старый бес!»
— Ну вот. Теперя как? Теперь, когда квартиру в городе получают, первым делом куда идут? Не знаешь? То-то и оно. В санузел! Смотрят, совмещенный он или нет.
«Да что же он мелет такое, бесяка бездомный!»
— Наука, Маняха. Наука вперед нас толкает. Семимильными шагами. Но про это потом. Ты вот сначала скажи: гостей к себе можешь пригласить?
«Ах ты, окаянный зверь! Да что же я стою!»
— Можешь. Ну вот. Но неудобно при этом скворешнике. А я кого угодно могу пригласить.
Маняша поискала глазами предмет потяжелее.
— Так вот что я тебе скажу: ты и приглашай. К себе!
Она схватила то, что под руку попалось, — беззубые грабли, и пошла на Санаткина, как с ружьем наперевес.
— А ну-ка, очищай мою территорию! Ну-ка, иди вон!
— Маняха, ты что? Маняха!..
— А то, что слышал!
— Не бей, Маняха! — взмолился Родимушка. — Совесть замучит. Я погорелец, судьбой обиженный.
— Умом ты, дядя Лукьян, обиженный, — Маняша опустила грабли. — Чего распоряжаешься в чужом дворе? Кто тебе такое право давал?
— Да ты что ж так, невеста?.. Ведь говорила вчера, что туалет у тебя ветхий. Смотри, говорила, Лукьян Макарыч, не провались.
— Не провалился?
— Чудом, Маняха, чудом уцелел.
— Ну и слава богу, что жив остался.
— Так ить не велика шишка и не обо мне речь. Ну вот. К тебе сын приехал. Сыно-ок. Какого сына-то вырастила, Маняха! Куда пошел, а! Весь в тебя, от твоего корня. Он-то… это самое… как? Ему каково?
— Лукьян Макарыч, — сказала Маняша, — не смеши людей! И что это у тебя за вид такой? На лбу перо присохло, в волосьях сзади тоже перья. Ты что, кур трепал?
— Где у тебя куры-то? — Санаткин смахнул перо со лба, постучал по лбу пальцем. — Подумай. Перья в сарае одне.
— Не рассыпала я там перьев. Ты мне козу еще испугаешь. У нее молоко пропадет.
— Ничего с твоей козой не станется, — снова повеселел Родимушка.
— Мама! Дядя Лукьян! — донеслось с крыльца.