— Нет, я читал тебе повести Гайдара. А мне читал их мой отец.
— Для меня они тогда были сказками, — продолжала Юлька. — Вот и ты не забыл этого. А я запомнила на всю жизнь. И тогда, на перроне, я все запомнила: и твое лицо, и как ты кричал, и как та проводница схватила тебя за руку… Нет, не буду я больше говорить! Сама не знаю, — почти вызывающе заключила она, но еще не замолчала. — Хотелось думать… А как увидела тебя сегодня на вокзале… — Смущенная признанием, она отодвинулась от Сергея и прошептала: — Я приветы тебе всегда передавала.
— А я забывал…
— Не забывал. Ты тоже всегда передавал.
«Значит, мать», — догадался Сергей.
— Но передавать приветы и думать — это не одно и то же.
— Почему же ты мне ни одного письма не написала? — невольно краснея, спросил Сергей.
— Сначала, когда я в школе училась, стеснялась, я потом все не решалась. Конечно, нескладно живу. Согласие на свадьбу дала…
— Это шутка, конечно! — Сергей приподнялся.
— Сказала отцу, что согласна выйти замуж. За Вальку. Подожди, не волнуйся! Ну, ты понимаешь, что человека может довести до такого состояния… Да и не в том дело. Я нарочно… Ну, из озорства, что ли, дала обещание. Чтобы не приставали! А дед и Валька приняли всерьез. И смешно и страшно! Дурни, не понимают: никакой свадьбы не будет! Я к тебе хотела поехать! Ну, ложись, мне поговорить с тобой надо. Сережа, скажи честно, ты поможешь мне?
— Ясное дело, помогу, — ответил Сергей. — Только ведь нельзя так, Юлька. Валька уверен, надеется… да и отец…
— А им наука будет! Пусть не думают, что главное в жизни — деньги. Торгаши они!
— Но все-таки…
— Давай честно, Сережа… если бы я к тебе приехала?.. Может… может, твоей жене это не понравилось бы?..
— Тебе моя мать ничего не писала? — спросил Сергей.
— Ни-че-го, — выдохнула Юлька.
— У меня нет жены, Юлька.
— Ты с женой разошелся?
— Это она разошлась.
— Ты ее любил?
— Любил, Юлька.
— Что же она…
— Она думала… главное в жизни — деньги. После окончания института я мало зарабатывал.
— Ну, не жалей о ней, жалеть не надо!
— Да сейчас-то я уже не жалею. Пять лет прошло. Года два я ее еще любил, а потом как-то привык к холостяцкой жизни. Ну, тебе, наверное, это еще не очень понятно.
— Очень понятно! — сказала Юлька, — Что ты, я все понимаю… У тебя есть какая-нибудь близкая женщина?
— Ну, Юлька, что ты!..
Юлька помолчала, а потом тихо, но очень серьезно заговорила:
— Не считай, пожалуйста, меня девчонкой. Обо мне ты теперь все знаешь. Я не утаила ни капельки. Но я хочу знать: могу ли я приехать в Красноград? Я не перестану любить тебя (она произнесла слово «любить» так спокойно, просто и естественно, что Сергей, не задумываясь, принял его и перевел: «Не перестану уважать тебя»), если ты откажешь мне.
Неделю назад Сергей сразу бы ответил Юльке. Но как он мог обещать сейчас?..
— Я был бы рад, Юлечка, — умоляюще сказал Сергей, страшась, что она его не поймет, — но позволь мне ответить на твою просьбу попозже. Понимаешь, сложились такие обстоятельства…
— Ладно, я подожду, Сережа, — тихо ответила Юлька.
— Ты не обижайся, я не оставлю тебя в беде, ни за что не оставлю! — сказал Сергей и с нежностью обнял Юльку, поцеловал ее в щеку. — А теперь тебе надо уходить.
— Ну вот еще! Я утречком слезу.
— Нельзя, Юлька.
— Можно, — решительно сказала она. — Ты спи, если тебе хочется спать, спи, а я тоже усну, когда захочу. Пусть тебе приснится хороший сон. Спи, ты устал с дороги.
— Что подумают отец с матерью?
— А пусть что хотят!
Сергей понял, что возражать бесполезно.
Юлька уснула раньше Сергея. Он осторожно подлез к двери и слез вниз, во двор. Шел, пожалуй, первый час ночи. В доме было уже темно и тихо. И вокруг не слышно было ни шороха, не видно ни огонька, блестели одни звезды. Невдалеке с трудом угадывались смутно проступающие мрачные и громадные ночью строения бывшей Александровой слободы. Сергей несколько минут пристально вглядывался в них, и у него мелькнуло, что когда-нибудь, может, лет четыреста назад, глядел с тоской и страхом на очертания царской крепости какой-нибудь темный холоп, дальний предок инженера Сергея Сонкова. О чем, он думал, на что надеялся? Какие видел сны?.. Перебивая мысль Сергея, сонно, зарычала собака. Сергей ласково окликнул ее, и она утихла. Сергей сел на крылечко. Теперь бы закурить! Он пожалел, что не курит.
«Да, вот так, Сергей Сонков, жизнь прожить — действительно не поле перейти».
Юлька собиралась ехать к нему… А если бы она приехала неделю назад? Например в тот день, когда он подал заявление… Так, может, напрасно она не поторопилась? Нет, чушь это. Сергей отогнал неудобную мысль. Отогнать бы еще мысли о всех красноградских делах. Забыть, вычеркнуть из жизни разговор с директором. Сергей тяжело усмехнулся. Легко сказать — забыть, вычеркнуть… Нет, от этого не отмахнешься!
«И Юлька, Юлька», — подумал он. Еще за столом, до появления Вальки, он смутно почувствовал что-то новое, на миг защемило сердце от предчувствия какого-то поворота в жизни. Теперь это ощущение стало определеннее, яснее.
«Нет худа без добра, — улыбнулся Сергей, вспомнив любимые слова бабушки. — Не так уж все печально, и нечего расстраиваться. И вообще утро вечера мудренее».
Сергей поднялся с крылечка. Собака снова зарычала.
— Ну, что, что, пес? Не бойся, это я, я, свой…
Но собака вскочила, гремя цепью, и зарычала громче. Она рычала зло, непримиримо, явно не соглашаясь с Сергеем.
Из сада, от речного обрыва, тянуло холодом. Сергей зябко поежился. Делать было нечего, и он опять полез на сеновал. Юлька тихонько посапывала на старой шинели. Сергей прилег с краешку и, чувствуя совсем рядом тепло молодого Юлькиного тела, медленно уснул.
6
Стрельцы в шлемах стояли на горе и из-под руки глядели вниз, где змеилась, уходя к лесу, санная дорога. Позади стрельцов, как пешее войско, сплошной стеной застыла толпа: бородатые мужики в полушубках и армяках, бабы в шалях и ребятишки в шапках, похожих на шутовские колпаки. Время от времени толпа подавалась вперед, и тогда стрельцы, скрестив бердыши, кричали: «Куда прешь? Осади назад!» От полушубков, армяков и шалей, от кафтанов, от снега пахло сеном. Сергей зачерпнул снега в пригоршню и поднес к лицу. Но снег вдруг превратился в сено. Оно было совсем свежее, незалежавшееся. Солнце в небе пекло по-летнему. Стрельцы на горе зашевелились, один из них побежал мимо толпы к монастырской стене. «Везу-ут! Везу-ут!» — закричали остальные стрельцы. Из лесу появилась повозка. Лошаденка бодро помахивала мордой. Скрипел снег. Стрелец добежал до лобного места, на котором восседал горбоносый рыжебородый человек в красных сафьяновых сапогах, и упал лицом в снег. «Везу-ут!» — прохрипел он. Горбоносый человек — это был, кажется, царь — встал во весь рост, оруженосец подал ему шлем. Царь надел шлем и вскинул руку. Толпа повалилась на снег, только один Сергей не пошевелился. Царь посмотрел на него (у него были глаза Вальки-жениха) и процедил сквозь зубы: «Интеллигенция!» Стрелец стал пятиться задом, потом вскочил и помчался к своим товарищам, вопя: «Встречай! Встречай царскую невесту!» Запел церковный хор, ударили в монастырские колокола. Лошаденка, хрипя и роняя пену, втянула возок на гору, стрельцы окружили его и с криком побежали рядом. Кучер в красном кафтане, похожий на дядю Андрея, лихо нахлестывал лошаденку кнутом. «Прими, царь-батюшка, невесту свою, Марфу Собакину!» — браво закричал он. Царь дал указание: «Выводи!» Две боярыни вытащили из возка упирающуюся, плачущую девушку, подхватили под руки и со словами: «Вот она, царь-батюшка, вот она, негодница!» — поволокли к лобному месту. Сергей узнал в царской невесте Юльку Князеву. Царь похлопал ее по плечу и, захохотав, сказал: «Припеваючи жить-то будем, Марфа Собакина!» — «Не Марфа это — Юлька! — закричал Сергей, бросаясь к царю. — Не смей ее в жены брать, насильник проклятый, моя она, Юлька, моя!» — «Холоп! — рявкнул царь. — Пиши заявление! Вяжите его, слуги верные! Стрельцы, ко мне! Вяжите агента, государственного преступника! В бердыши его, в бердыши! На цепь, в подвал, на пытку!» Но Сергей расшвырял стрельцов, вырвал у одного из них бердыш, размахнулся — и царя словно ветром сдуло. В руках у Сергея оказалась коса. До самого леса раскинулся украшенный цветами луг. Сергей косил, и после каждого взмаха ложилось слева сено, сено, сено…
— Юлька! — вскрикнул Сергей и проснулся.
Юльки рядом не было. В щели над головой Сергея ярко пробивалось раннее солнце, и весь сеновал был расчерчен золотистыми полосами. Ослепительно сиял в дверце купол монастырской церкви.
Сергей слез, взошел на крыльцо. В комнате — из раскрытого окна хорошо было слышно — разговаривали Авдотья Емельяновна и Юлька.
— А если бы отец увидел? — говорила Авдотья Емельяновна. — Бесстыдница ты, бесстыдница!
— Бесстыдница та, которая делает стыдное и при этом не стесняется, а я ничего стыдного не делала, — отвечала Юлька.
— И в кого ты у меня такая уродилась!
— В Сережу.
— Видать, что в чужого. Ничего, я вот и Сереже твоему укажу. Не малое дитя, тридцать лет стукнуло, понимать должен.
— Ну да, ну да, — насмешливо сказала Юлька, — поучи его, он не понимает!
Сияя озорной улыбкой, она выскочила навстречу Сергею.
— Я от мамки нотацию выслушала, теперь твоя очередь. Выходи ко мне поскорее!
— Ах, Юлька!.. — Сергей неодобрительно покачал головой, но не удержался, рассмеялся от души.
— Необдуманно вы поступаете, Сергей Васильич, очень необдуманно! — сказала Авдотья Емельяновна.
Сергей смущено развел руками.
— Авдотья Емельяновна!..
— Да я понимаю, что вы серьезный человек, только на чужой роток не накинешь платок. Люди скажут: дыма без огня не бывает. Скажут, мать не уследила.
— Нечего за мной следить! — крикнула с крыльца Юлька.
— Видите, какая она? И чего это Валька, дурак лысый, не раскусит ее? Такую любить — себя губить. Грешно говорить такое о родной дочери, да правде рот не заткнешь.