То, что новгородцы (правда, все же не столько славяне, сколько новгородская русь) действительно как минимум трижды при Владимире и Ярославе завоевывали Киев, вероятно свидетельство не столько доблести новгородцев, сколько нежелания воевать киевлян, которые между двумя захватами Киева Ярославом успели сдать свой город еще и полякам. Все тот же Буровский справедливо замечает, что киевляне ни разу не подходили к стенам Новгорода или Кракова. Но на самом деле, если верить ПВЛ, они даже ни разу не выходили из стен Киева. Вряд ли тут дело в пассивности и небоевитости южных славян, скорее в адаптивности киевского хазарского купечества, принявшего каганессу, однако, в отличие от купечества новгородского варяжского, не желавшего ни воевать, ни встревать в княжеские разборки, но умевшего извлечь свою выгоду при любой власти. Так что захватить Киев Ярополку с Владимиром проблемы не составило. А там уже дело само собой дошло до «междусобойчика», после которого Владимир остался единственным «каганом всея Руси» и сделал своей столицей Киев в качестве разумного и достижимого компромисса между синицей в руках — северным Новгородом — и журавлем в небе — южным Доростолом. И даже, может быть, если поверить скандинавским сагам, женился на неродной бабке Ольге. Тогда не от брака ли этих двух равноапостольных святых — Владимира и Ольги — родилась православная Киевская Русь? Во всяком случае, возникла она как раз во времена их правления. И почти сразу крестилась. Это — факт. А вот то, что ее крестил Владимир Креститель — не факт.
Безусловно, Владимир I был создателем Киевской Руси. Но сочинители ПВЛ, выдумав историю Киевской Руси IX века с не существовавшими в природе князьями Кием, Щеком и Хоривом, Аскольдом и Диром, Вещим Олегом и Игорем, отняли тем самым у Владимира приоритет в создании Киевской Руси. Чтобы скомпенсировать несправедливость, они присвоили ему крещение Руси. Скомпенсировали, надо сказать, с лихвой. Первокрещение Руси предопределило последующую канонизацию Владимира несмотря на весьма далекую от христианских канонов биографию братоубийцы, насильника и многоженца.
А что же с крещением? Давно известны факты более раннего, начиная с 860 года, крещения руси, соотносимые, надо полагать, с крымской русью и, возможно, другими ветвями начальной руси. В Киеве с самого его превращения в «мать градам русским» было немало христиан, в их число вполне могла входить княгиня Ольга. Но вероятно крещение Киевской Руси на государственном уровне произошло, как это было уже показано выше, при Святополке. Но Ярослав, закладывая основы летописания Киевской Руси первыми летописями, вошедшими в Летописец Сильвестра, свалил все совершенные им братоубийства на Святополка. Тем самым он не только отнял у Святополка киевский трон и навечно навесил на него прозвище «Окаянный», но и попутно лишил заслуги крещения Киевской Руси. Надо полагать, по замыслу тоже в свою пользу.
История, однако, распорядилась несколько иначе.
Приложение II
КАК ВОЗНИКЛА НАЧАЛЬНАЯ РУСЬ?
С легкой руки сочинителей ПВЛ в отечественной историографии летописный Рюрик числится основателем Руси и основоположником ее первой княжеской династии. И это несмотря на физическое небытие в IX веке Новгорода Великого, то ли якобы этого Рюрика призвавшего, то ли даже собственноручно им основанного, и невзирая на общепризнанную мифичность его «братьев» Синеуса и Трувора. С тяжелой руки академика Б. Рыбакова этот Рюрик Новгородский был отождествлен с датским конунгом Ререком Ютландским, и это отождествление стало еще одной аксиомой отечественной истории. Единственный, кто имел смелость вынести летописного Рюрика за рамки истории Новгорода Великого, это российский археолог А. Никитин, но и он не посягнул на идентичность Рюрика с Ререком[118]. Эта идентичность была необходима самому Никитину для косвенной поддержки его гипотезы о европейском, в частности фризском, происхождении начальной руси. Но, увы, все исходные посылки для его «фризской гипотезы» на самом деле ошибочны и опираются на чисто внешние псевдодоказательства.
Например, Никитин считает важной «идентичность имени Рорик / Ререк племенному символу вендов-ободри-тов, каким был рарог / ререг». По его мнению, «…в этом имени [на самом деле не «Рорик / Ререк», а «Ререк» — отчетливо проступает западнославянское (вендское) слово «ререг / рарог» — «сокол». Последнее чрезвычайно знаменательно, поскольку на пространстве земель, где проходила жизнь Рорика ютландского, только у одного народа сокол («ререг») был священным племенным символом — у вендов, т. е. у славян-ободритов». На самом деле сказать, что жизнь Ререка Ютландского проходила на пространстве земель ободритов, — сильное преувеличение. На это пространство он заглянул-то один единственный раз, да и то мельком. Что же касается сопоставления имени Ререка с соколом (кстати, все-таки «рарогом» или «ререгом»?[119]) — это очень типичная и широко распространенная ошибка. Каким бы ни был племенной символ ободритов (если он у них вообще был, так как никакой достоверной информации об этом нет!), Ререк к нему отношения не имеет. Настоящее имя датского конунга было Hrorekr, что на древнескандинавском несет простой вполне определенный смысл «прославленный повелитель», так что никакие соколы, хоть «ререги», хоть «рароги», и никакие ободриты тут абсолютно ни при чем. Славянское, якобы ободритское, происхождение имени Ререка явно надумано. Эта надуманность отчетливо проявляется в именах его ближайших родственников: отца Ререка звали Хальвданом, братьев Хеммингом и Харальдом, а племянников Родульфом и Годофридом — все имена стопроцентно германские.
Аналогичная картина с областью Рустринген, которую Никитин тоже привлекает для подтверждения своей фризской гипотезы. Эта историческая область Фризии не имеет никаких пересечений со словом «русь» и начальной русью, так как на самом деле называлась Rustringen (Рюстринген) от немецкого rusten — «снаряжаться, вооружаться, готовиться к войне» и Ringen — «бой, сражение».
Так что идею выведения древней руси из Фризии мы все же отбросим как некое недоразумение хорошего археолога, но, увы, плохого лингвиста А. Никитина, однако сохраним его ценнейший основной вывод о мифичности летописного Рюрика: «Рорик ютландский оставил свой след не на землях Великого Новгорода, а в памяти вендов-ободритов… сказание о приходе Рорика / Рюрика к «словенам» сфрормировалось не на почве Великого Новгорода или Киева, а значительно ранее, на землях вендов-ободритов, и лишь много времени спустя было инкорпорировано в ПВЛ в малоузнаваемом виде». Здесь стоит пояснить, что, разумеется, предварительно это сказание, основанное на реальных событиях сопротивления славян-ободритов Людовику Германскому в конце первой половины IX века, было принесено бежавшими от немецкой экспансии и насильственной христианизации эмигрантами с Эльбы и Одры в Приладожье и Приильменье, где со временем инкорпорировалось в местный славяноязычный фольклор. Оттуда оно перекочевало в ПВЛ, причем относительно поздно, примерно в середине XI века, что Никитин демонстрирует отсутствием Рюриков среди первых поколений князей-«Рюриковичей» и появлением первого на Руси действительного князя с именем «Рюрик» только во второй половине XI столетия, когда в Киевской Руси была официально узаконена мифология ПВЛ.
Таким образом, если не держаться за ничем не подтверждаемую ошибочную гипотезу «западноевропейского» происхождения руси, Рюрик оказывается не только бестелесным призраком, но и совершенно лишней, никому не нужной фигурой на доске древней русской истории. Вместе с Рюриком с этой доски должны быть навсегда сняты и другие связанные с Ререком Ютландским неиграющие фигуры-фантомы вроде ободритского правителя Гостомысла и безвестного Вадима[120], невесть как и откуда проникшего в новгородские летописи.
Но, признав мифичность Рюрика и переходя к следующему по хронологии ПВЛ русскому князю — Вещему Олегу, — А. Никитин ставит того в совершенно иное отношение к русской истории: «Если Рюрик в русской истории оказывается всего только фантомом, тенью, отброшенной на пространства Восточной Европы Рориком ютландским или фризским, то Олег выступает в ПВЛ первой фигурой, чье существование подтверждается датированным документом — договором, заключенным этим князем с греками 2 сентября 911 (6420 «сентябрьского») года. К сожалению, этот безусловно исторический факт не облегчает работу исследователя, приступающего к выяснению личности одного из самых загадочных персонажей ранней русской истории, награжденного прозвищем «вещий», т. е. «мудрый», «знающий», а если следовать значению этого слова у кашубов (на территории «варяского Поморья»), то и «оборотень», «упырь»». То есть, по мнению Никитина, Вещий Олег в отличие от поручика Киже и летописного Рюрика фигуру все-таки имеет. Даром что оборотень и упырь. Весьма печально, что А. Никитин, первый профессионал, признавший выдумкой всю историю с призванием варягов, а летописного Рюрика неким фантомом, все-таки, противореча самому себе, не пожелал признавать таким же фантомом ПВЛ «упыря» Вещего Олега, выдвигая в подтверждение его реальности совершенно недействительный и нерелевантный аргумент — договор с Византией 911 года (912 года по датировке ПВЛ). К этому договору нам еще придется раз за разом возвращаться, а пока сделаем небольшое, но важное отступление по поводу «имени» и «прозвища» Олега.
Согласно широко распространенной и до сих пор никем не опровергнутой точке зрения, имя «Олег» — естественная фонетическая адаптация древнескандинавского Helgi к восточнославянскому языку. Эта адаптация осуществилась в три этапа. Сначала скандинавское helgi при заимствовании старославянским потеряло отсутствовавшее в славянских языках начальное придыхание й, и получившаяся словоформа «эльг» была письменно зафиксирована Константином Багрянородным в женском варианте «архонтисса Эльга». На втором этапе начальное