Предисловие к запискам Николь
К сожалению, Франсуа де Гросувр, являющийся главным героем повествования Николь, не является последним кагуляром – лишь одним из последних. Название записок, конечно, получилось эффектное, но имеет место явная неточность, и я вынужден на неё указать.
В то же время можно утверждать, что де Гросувр был последний из известных и крупных фигур кагулярства, вознамерившийся вдруг приподнять завесу над некоторыми тайнами кагулярского ордена, официальное название которого переводится как Секретный комитет революционного национального действия (Organisation secrète d'action révolutionnaire nationale, OSARN).
За своё намерение Франсуа де Гросувр заплатил жизнью, ведь среди кагуляров с самого начала чрезвычайно строго соблюдалось обязательство о неразглашении тайн этого сообщества, которое, казалось, просто не выносило дневного света. Всякий, кто ещё только собирался предпринять что-либо, могущее привести к разглашению кагулярских секретов, подвергался казни в соответствии с обычаями ордена.
В целом могу констатировать, что записки Николь при всей их субъективности и излишней эмоциональности представляют собой вполне серьезный и основательный исторический документ, который является ключиком к пониманию целого ряда событий и вскрывает суть некоторых интриг политического закулисья последеголлевской Франции. В общем, записки Николь, имеющие подзаголовок «История моего возлюбленного», повествуют не только о личном.
Публикатор
Париж, 12 февраля 2014 года
Глава первая. Об исчезнувшем сейфе и ещё кое о чем
Фамилии своей называть не стану. Кто знает – тот знает, а кто не знает, ему и не надо знать. Ограничусь одним именем. Этого будет достаточно. Зовут меня Николь.
Вечером 7 апреля 1994 года мой любовник Франсуа де Гросувр, которого во Франции часто называли «герцог де Гиз», был найден мёртвым в своём кабинете во дворце на Елисейских Полях, то есть в президентском дворце.
Флики, вызванные на место происшествия, в качестве основной версии своего расследования выбрали самоубийство. Это же проще всего! Не надо искать преступников и к тому же мало кому захочется, проводя расследование, впутываться в грязную политическую интригу. Флики – не того полёта птицы, чтобы тягаться с теми, кто парит на уровне облаков политического Олимпа.
В общем, полиция выдвинула на первый план версию самоубийства, совершенно не раздумывая, но это не единственное упущение в данном расследовании. Официальный осмотр места происшествия произошёл с сильным запозданием, пусть и не по вине полиции. Дело в том, что поначалу тело Гросувра намеревались перенести в его квартиру на набережной Бранли, в которой я к тому времени жила уже лет пять.
Так и представляю себя на пороге этой квартиры, наспех одетую в шёлковый пеньюар, а мимо меня какие-то типы несут труп моего Франсуа, причём не выносят, а вносят. Слава богу, этого не произошло! Если бы я стала участницей чего-либо подобного, у меня был бы нервный срыв, но о женских нервах никто никогда не думает, особенно в Елисейском дворце. Вот там поначалу и решили, что будет меньше шума, если полицейские станут осматривать тело не во дворце, а в квартире.
От идеи перенести тело отказались лишь потому, что вспомнили – квартира принадлежала президентской администрации, так что скандал был всё равно неминуем. К тому же слишком уж много набралось бы свидетелей, могущих подтвердить, что Гросувр умер именно в президентском дворце. Это и я бы подтвердила!
Наконец, во дворце решили, что тело «герцога де Гиза», главного ответственного по всем тёмным делам при президенте Пятой республики, следует оставить покоиться в громадном кожаном кресле в рабочем кабинете, и только после принятия этого решения был сделан звонок префекту парижской полиции Филиппу Массони.
После звонка, разумеется, началась суета. В Елисейский дворец незамедлительно приехал Мадлен, комиссар квартала, явившийся в сопровождении толпы инспекторов, тщательно осмотревших кабинет и нашедших именно то, что им полагалось найти.
Рядом с громадным креслом, в складках бордового ковра, затаился револьвер. Это была грозная штука – Манурин МП-73, калибр 357 «Магнум». В то же время, как мне после объяснили, это оружие не только эффективное, но и весьма распространённое.
Во-первых, это штатное оружие французской жандармерии, а также специальных антитеррористических групп. Кроме того, это ещё и популярный в Европе спортивный револьвер, так что даже если бы полиция выдвинула в качестве основной версии убийство, оружие напрямую никак не указывало на преступников. Возможно, выяснилось бы, что данный экземпляр – это полицейское оружие, утерянное в перестрелке с бандитами. А возможно, что это было оружие, приобретённое для частных целей, хозяин которого уже умер.
В общем, тёмная история, поэтому Мадлен, доверившись своему полицейскому чутью и поняв, что убийство всё равно никогда не будет раскрыто, поспешно объявил о самоубийстве. Собственно, у комиссара просто не оставалось никакого иного выхода.
Реакция обитателей Елисейского дворца на слова о самоубийстве Гросувра была единодушной – все присутствовавшие закивали головами, как китайские болванчики. А вот согласились ли они в глубине души со словами комиссара?!
Господи! Да как можно всерьёз думать, что это самоубийство?! Слова комиссара могли убедить лишь тех, кто не имел сколько-нибудь чёткого представления о человеке, называвшемся «герцог де Гиз», а вот обитатели Елисейского дворца эпохи Миттерана знали Гросувра хорошо, очень хорошо! Франсуа де Гросувр просто не был способен на самоубийство. Это исключалось. Самоубийство равносильно бегству после проигранной битвы, а он дрался, даже если у него оставалось хоть четверть шанса, и даже если шансов не осталось бы вообще.
К тому же в тот день, 7 июля, он с самого утра был настроен чрезвычайно бодро и весело, в общем пребывал в отличнейшем расположении духа – могу засвидетельствовать.
Сразу же после завтрака он встретился с гравировщиком – тот принес Франсуа охотничье ружье с виртуозно выгравированными там утками. И Гросувр, не просто любитель, а заядлый охотник, был поистине счастлив. Затем он встретился с одним своим приятелем, известным в качестве обладателя своры превосходнейших гончих, и условился поохотиться в выходные, что ещё больше улучшило настроение «герцога де Гиза».
К тому же к восьми часам вечера я и Франсуа были приглашены на званый ужин, поэтому около двенадцати часов дня Франсуа послал хозяйке дома, в который мы собирались, букет бесподобных белых роз. К букету была приложена записка, где говорилось, что Франсуа счастлив встретиться с мадам такой-то сегодня вечером и с нетерпением ждёт этого мига.
Отправив цветы, Гросувр поехал в президентский дворец на Елисейских Полях, и совсем не в таком настроении, которое приводит к самоубийству, но после семи часов вечера оказался найденым в собственном рабочем кабинете со смертельной раной в области горла.
Собственно, в семь часов вечера он должен был спуститься к машине, чтобы заехать за мной, ведь нас ожидал званый вечер, но к машине мой Франсуа так и не спустился. Когда охранник поднялся за ним, то обнаружил бездыханное тело.
Вдобавок ко всему на лице Гросувра красовался свежий синяк. Удивительно, почему этот синяк не заметил ни охранник, ни толпа фликов, прибывшая на место происшествия! Может быть, синяк скрылся под пятном крови? Не знаю, потому что меня в Елисейском дворце не было, а обо всём, что там произошло, я узнала по чужим рассказам. Кстати, в заключении о вскрытии содержалось упоминание, что у покойного оказалось вывихнуто плечо. Могу ручаться, что утром у Франсуа не было синяка на лице, да и вывих отсутствовал…
Получается, что перед тем, как совершить самоубийство, Франсуа сначала ударил себя по лицу, а после умудрился повредить плечо. Совершенно не представляю, что нужно сделать, чтобы сознательно вывихнуть себе что-либо, но главное в другом – вы сами видите, что версия о самоубийстве Гросувра не выдерживает никакой критики. Это полный идиотизм, а не версия, но она была официально принята!
И вдобавок ещё оказалось, что из кабинета Гросувра в президентском дворце вдруг исчез сейф, но Мадлен даже после этого упорно держался своей версии. Поначалу он и его инспектора старались не замечать пропажи, хотя пустое место в кабинете, где прежде явно что-то находилось, не заметить было трудно. Затем один из служителей дворца (или дурак, или отчаянный храбрец) указал комиссару на пропажу, но Мадлен тут же заявил, что данное обстоятельство не имеет никакого отношения к делу. Дескать, нет оснований предполагать, что сейф похищен именно после смерти Гросувра и что, вероятнее всего, это сам Гросувр, замышляя самоубийство, предварительно озаботился судьбой своего сейфа и приказал его где-нибудь припрятать. Да, вот такое идиотское умозаключение сделал комиссар, посланный на Елисейские поля префектом Парижа.
Все молчали, хотя никто из обитателей дворца ничуть не сомневался, что Франсуа де Гросувр был убит и что сейф похищен, ведь в этом сейфе хранились документы, могшие скомпрометировать очень многих политиков не только Пятой, но и Четвёртой республики.
И вдруг, когда прозвучали глупейшие слова Мадлена насчёт сейфа, один из присутствующих не выдержал и дал волю гневу. Это был Пьер Берриль, начальник антитеррористической службы Елисейского дворца, то есть такой человек, который досконально знал как видимую, так и невидимую жизнь Елисейского дворца. Кроме того, Берриль подчинялся Гросувру напрямую, находился с Франсуа в постоянном рабочем контакте и поэтому видел чрезвычайно много такого, чего сторонний человек даже и не заподозрит. И вот Берриль, человек в высшей степени осведомлённый, не просто выразил возмущение нарочитой слепотой комиссара, но и закричал, что Гросувра грохнул Жиль Менаж.
Опять воцарилась тишина, но если раньше она по