учше.
Вадим смутился. Ему вдруг представилось, что он в кабинете врача, и поставленный диагноз – смертельный. Чтобы сменить тему, он пробежал глазами список.
Взгляд задержался возле знакомой фамилии.
– Вы предлагаете сделать Сару руководителем отдела?!
– Именно так.
– Скорее, ожидал увидеть ее в списках на увольнение. Она же…
– Никто? – мягко подсказал Казус. – Вадим Александрович, простите, за назойливость, возможно, она покажется вам бестактной, но я знаю историю Сары… Мне о ней рассказала Кира.
– Кира-то откуда знает? Не фирма, а рассадник сплетен.
– О том, что Сара когда-то была вашей невестой, знают все. Один из немногих секретов Полишинеля, который не представляет особой ценности. Разве что для его владельца. Вы были с этой женщиной, спали с ней, строили планы о совместной жизни и детях, а потом расстались.
– Не ваше дело, почему мы расстались!
– Я не упоминал причин. Хотя вряд ли вы сами можете назвать причину, из-за которой расстались с Сарой. И вы не сможете назвать причины, по которой решили взять ее на работу. И то, и другое – беспричинно, и потому имеет смысл.
– Не понимаю вас.
– Смысл имеет то, что не имеет причины. У вас нет причины родиться, и нет причины умереть. Но вы рождаетесь, живете и умираете. И в этом есть смысл. Предопределение. Обоснование и рождения, и смерти.
– Я ее не любил, – сказал вдруг Вадим.
Казус понимающе кивнул. Сегодня он бы очень старым и грустным.
– Миллионы людей живут вместе без любви. Жить без любви – вполне нормальное состояние. Главное – верить, что любишь. Тогда все будет в порядке. Но вы бросили эту женщину не потому, что вдруг поняли, что не готовы вступить в брак и растить вашего общего ребенка.
Вадим вдруг развеселился: сеанс психоанализа? Ну что ж, даже забавно.
– Тогда просветите меня, почему я бросил Сару тогда и почему должен сделать ее руководителем отдела сейчас.
– Извольте. Не угостите коньяком?
Второй раз за день Вадим протянул бокал.
– Благодарствую. Итак, вас интересует: почему? Вы – слабый человек, Вадим Александрович. И как слабый человек, инстинктивно тянетесь к сильным людям. Но при этом их ненавидите. Это происходит бессознательно, иначе вы были бы законченным подлецом, и мы бы сейчас с вами не разговаривали. Что делает тот, кто ненавидит? Он пытается уничтожить объект своих чувств. Всеми возможными силами. Именно поэтому вы постарались уничтожить Сару, которая в сто крат сильнее вас – и по физическим данным, и по эмоциональным, и по интеллектуальным. Она вас превосходит во всем. Ее единственная слабость, как, впрочем, и слабость моей дочери, – чувства к вам. Не думаю, что это любовь, скорее, потребность быть рядом. Они нуждаются в вас, как в воздухе или как в воде. Человек может долго протянуть без пищи, но без воздуха и воды он умрет. Вы согласны со мной?
– С чем именно?
– Ваша реакция вполне естественна. Я точно так же реагирую на неприятные для меня слова и поступки. Однако вернемся к Саре. Фактически, вы уничтожили ее. Сделали из молодой, интересной, цветущей женщины закомплексованного, забитого урода. Возможно, то же самое предстоит пережить и Кире. За одним только исключением – она не беременна от вас, и с ней рядом буду я. Следовательно, процесс выздоровления пройдет менее болезненно.
– Почему вы так уверены, что Кира не в положении?
– Кира бесплодна. Предупреждаю на тот случай, если она все-таки решится шантажировать вас липовыми справками.
– Почему вы об этом говорите? Ведь она ваша дочь!
– Не люблю нечестных методов в достижении результата. Решение любой задачи должно быть безукоризненным и красивым. Шантаж и ложь – не метод. Мы с вами плавно перешли к другому вопросу: мое предложение повысить Сару. Что вас останавливает?
– У нее ничего не получится.
– Почему так думаете?
– Вы ее видели?
– Вы о внешности. Она для вас важнее сути, не так ли? Спешу вас успокоить – на внешность Сары внимание обращаете только вы, поскольку знали ее раньше. Для остальных данное обстоятельство не играет никакой роли. Рискните, и, возможно, у вашей компании появится второе дыхание. Она вас вытянет. Людей стоит оценивать правильно.
– Хорошо, пусть будет по-вашему. Я дам ей эту должность. Разумеется, с испытательным сроком, – Вадим потер горячечный лоб. – Надеюсь, все на сегодня?
Казус отвесил шутливый поклон:
– Не смею задерживать. Надеюсь, вы больше не нуждаетесь в моих услугах? Счет я выставлю вам завтра. Всех благ.
Казус вышел из бизнес-центра и побрел по набережной к Дворцовому мосту. Как хороша середина марта в Европе, и как отвратительна и безнадежна в Петербурге! Хотелось тепла и успокоенности. Ветер швырял в лицо горсти снега, танцевал поземку. Этой зиме нет конца и края.
Сегодня утром Казус увидел, как рушится Эрмитаж. Он ехал на тренинг в фирму Лемешева, но автобус застрял в районе Большой Морской.
Казус вышел и пошел пешком. Дворцовая площадь была огорожена желтой полосатой лентой. Тут и там стояли полицейские. Прохожие бросали взгляд в сторону Зимнего дворца и норовили исчезнуть. Пропадали в тумане, словно прыгали в дыры времени. Разбегались и прыгали. Казус тоже попробовал, но у него ничего не получилось. Туман поперхнулся и выплюнул.
В какой-то момент Казус остался на площади один. Исчезло все: транспорт, люди, желтая ленточка, клубы дыма и гигантские сугробы снега. На Дворцовой площади остались лишь Эрмитаж, Александрийский столп и он, Павел Сергеевич Казус.
В последний раз он был в музее несколько лет назад. Кажется, под Рождество. Одиноко бродил по залам, отыскивая своих любимиц: вечно юную Гебу с кубком амброзии, высокомерную Анну Австрийскую с ее чуть тяжеловатым подбородком, гуттаперчевую девочку на шаре и несравненную Мадонну Литта, на чьих руках покоился упитанный и счастливый младенец. Каждой женщине Казус мысленно признавался в любви. От этих невысказанных, но искренних признаний становилось спокойно и тепло: ни одна не могла заменить любимую женщину, но все вместе служили гарантией того, что однажды он встретит ее, и тогда начнется совсем другая, всамделишная жизнь.
Он любил это слово «всамделишное». И все, что в тот момент происходило с ним, действительно было всамделишным.
Он не понял, как все началось.
Выстрелила ли пушка на Петропавловке, знаменуя полдень, или в Казанском соборе заплакали колокола, но Эрмитаж вдруг дрогнул и просел. Идеальные пропорции, задуманные Растрелли, исказились. Посыпались стекла, рухнула лепнина, здание крякнуло и, словно в замедленной съемке, стало рушиться. Утварь, статуи, картины, золоченые рамы, старинные гобелены – все это драгоценным потоком поплыло по снегу, пока гигантская гора не остановилась возле Казуса. К его ногам подкатилась голова юной Гебы. Геба больше не улыбалась.
– Это не я, – прошептал Казус. – Видит бог, это не я.
В воздухе мелькнуло крыло – рухнул золоченый ангел.
В первую минуту подумал, что опять пропустил нечто важное в новостях: наверняка, музей снесли, чтобы на этом месте построить гостиницу, бизнес-центр или стадион. Так уже бывало: власти сносили исторические здания и вещали о необходимости культурного наследия. А после строили гостиницы, бизнес-центры и стадионы. В конце концов, надо же где-то жить туристам, заниматься бизнесом и спортом. Не станешь же это делать в захудалом дворце.
Нет, Эрмитаж они не могли… Это Эрмитаж, это варварство…
Он повторял слово «варварство». Пока оно не стало всамделишным. Власти сказали снести Эрмитаж, и его снесли.
Другой версии происходящего у Казуса не было.
В отчаянии он оперся на Александрийский столп и почувствовал, как тот качается. Не оборачиваясь, побежал. И даже когда услышал за спиной грохот, не обернулся. Боялся, что его так просто не отпустят, и, обернувшись, он превратится в соляной столп, на смену прежнему.
Спустя несколько часов он шел по мосту, в алых всполохах мартовского заката и смотрел на идеальные пропорции Зимнего дворца.
Примерещилось. Ничего не было.
Казус присел на скамейку возле заснувшего фонтана.
Надо признаться самому себе: я псих. И все станет на свои места. Все тогда будет простым и понятным. Психи видят мир искаженным и сюрреалистичным. Нормальных людей такой мир пугает. Поэтому нормальным людям о нем рассказывать нельзя. Если будешь молчать, они будут думать, что ты тоже нормальный, и все будет хорошо. Даже если что-то видишь, надо сделать вид, что ты этого не видишь.
Казус потер виски. Сейчас он чувствовал себя довольно сносно – как человек, который только что нашел выход из долгого и мучительного тупика.
Сейчас он встанет и поедет домой. И будет вести себя отныне как все.
В сгущающихся сумерках ожил дворцовый фонтан. Никто из прохожих этого не заметил. Казус сделал вид, что и он ничего такого не видит. Сидел, одеревенев, и наблюдал, как струя набирает силу, рассыпаясь мириадами брызг. Капли падали на мраморные края и тут же замерзали. Казус подошел поближе.
Вода играючи подбрасывала и ловила какой-то округлый белый предмет. Жонглировала.
Казус подслеповато прищурился.
Это была голова Гебы.
Мара любила питерские трамваи, так не похожие на своих европейских собратьев. Старые, дребезжащие, они неторопливо кружили по северным улицам, ныряя в дыры городских пустырей. В них терялась конечная цель путешествия. Можно войти в вагон на западе, выйти на севере, а остаться на востоке.
Села в хвост второго вагона, чтобы видеть всех пассажиров. Трамвай шел на конечный круг, и она с удивлением почувствовала полузабытое возбуждение. Как у охотника, выслеживающего добычу.
– Ведьма может забрать энергию из всего живого, – учила ее бабка. – Живое – это камни, растения, стихии, люди. Камни отдают нам все, что имеют, но затем и они нуждаются в подпитке. В каждом заключено время. Только в городе камни мертвые, отравленные. Как и растения. Прикоснешься – хуже будет… Остаются люди. Чистая энергия.