– Про мачеху мы в другой раз поговорим, если жива останется, – процедила Сара. – Ты мне вот что скажи… Ты-то, сволочь, где был, когда моя мать беременная живьем в том вагоне горела?
Отец пьяно дернулся:
– А там и был, доча. В лесочке ближайшем. Выпрыгнул, покатился, побежал, как тот самый колобок. Думала, за вас жизнью рисковать буду?
Она резко поднялась.
– Было бы чем рисковать. Не жизнь у тебя – дерьмо. И сам ты дерьмо.
– Ты куда, доча? – всполошился, засуетился, наливая в стакан и проливая половину. – Что о том говорить-то? Ты выросла. Вон красавицей какой стала…
– Не дочь я тебе, – тихо ответила. – Живи, как умеешь. Если умеешь, конечно.
Вышла в коридор, чувствуя, как дрожат локти, колени и губы. В охапку схватила сумку, пальто, сапоги. С грохотом закрыла за собой хлипкую дерматиновую дверь. На голову упал кусок штукатурки. И вместе с ним, где-то в глубине, лопнул узел-сосуд, запутанный десятилетиями. Она почти физически ощутила, сколько гноя и вони в нем было.
На улице шел дождь. Обычный мартовский дождь из снега, воды, влажного воздуха и грязи. Больше всего сейчас Саре хотелось, чтобы ее не трогали.
Сунула мокрые ноги в сапоги, накинула пальто и вернулась все в тот же местный супермаркет. Купила бутылку дорогого шампанского.
– Водочка не пошла? – спросила давешняя кассирша.
– Водочка на поминки была. Теперь у меня праздник. День рождения. Гулять буду.
Кассирша пробила чек и отвернулась, перекрестившись.
Сара засмеялась.
Она прошла в парк, выбрала самую удаленную скамейку и открыла бутылку. Пробка залихватски подпрыгнула в воздух, и она прильнула к пенной жидкости. Шампанское было соленым. От слез.
Она праздновала свое рождение. Новую жизнь. Себя.
Мама умерла не из-за нее. Мама умерла из-за мужской трусости. Из-за того, что ей никто не смог или не захотел помочь. Но она все же нашла в себе силы прикрыть ребенка, зачатого в насилии, своим телом, спасая от огня. И не винила дочь ни в чем. Приняла ее рождение как данность. Как сверившийся факт. Как предопределенность. И имя ей дали особенное, в нем жертвенность всех еврейских женщин и вся их власть. Сара – знатная, властная, госпожа.
– У тебя не спальня, а нора, – зарылась Мара в лисий мех.
Они лежали, сплетясь, на полу в мягких шкурах. Лица подсвечивала золотистая луна.
– Ты первая, кого сюда впустил.
– Знаю.
– Стоило догадаться, что Мара Вадима – это ты. Спала с ним?
– Да.
– Так и думал. Твое тело изменчиво, как время. Принадлежит всем и никому.
– Кажется, ты только что назвал меня шлюхой.
– Кажется, я только что признался тебе в любви.
Мара провела пальцем по его щеке.
– Ты немного постарел.
– Ты стала еще моложе. Ты такая же, как и в тот день, когда мы с тобой познакомились. Это было в Нюрнберге? Или в Дрездене?
– Это было в Праге, – улыбнулась. – Нюрнберг, Дрезден, Вена и еще десятки городов были потом. Сначала была Прага. Ты тогда решил жениться и выбирал кольцо для невесты. Я увидела тебя у Карлова моста и пошла следом… В ювелирном магазине я примерила кольцо для твоей невесты и сказала, что ей оно понравится.
– А я ответил, что ты самая странная женщина из всех, кого я когда-либо знал.
– И в чем, по-твоему, моя странность?
– Ни тогда, ни сейчас тебя не волнует внимание людей.
– Почему ты так решил?
– Я не решил, я знаю. Я знаю, как ведут себя женщины, которые хотят секса, или женщины, которые хотят замуж. Я знаю, как ведут себя люди, которые хотят нравиться. А ты ведешь себя так, будто тебе не нужен ни секс, ни замужество, ни любовь, ни любовь окружающих. И это ставит людей в тупик. Ты ведешь себя так, будто тебе не нужно ничего и вместе с тем нужно все сразу. Завидую.
– Так скучно жить?
– Никак. Только не говори, что мне надо влюбиться, и сразу все станет на свои места.
– Не буду. Ты ведь тогда и жениться от скуки решил.
– Блажь. Кольцо не купил.
Мара положила ладонь на его сердце. Оно билось лениво и спокойно.
– Меня учили, что главное в жизни – это свобода, – тихо сказал Дэн. – Для семьи, в которой я вырос, весьма крамольная мысль. Дед всю жизнь мучился, что не может шаг в сторону ступить. Он до язвы тюрьмы боялся. Однажды ему предложили купить мешок валюты. По шестьдесят копеек за доллар. Бросовая цена. Представляешь, целый мешок долларов! Деда тогда уже сместили, тактично понизили, и пенсия не за горами. А тут такое предложение! Как отказаться? Но принять еще страшнее: статья расстрельная. Старикан неделю не спал, мучился, переживал, чуть до инфаркта себя не довел. И так мне его жалко стало, что я тайком сам пошел менять. Сгреб советские рубли из серванта и пошел… Шел и думал: вот я, свободный советский человек иду менять валюту. Если меня поймают, тут-то вся моя свобода и кончится. Все случилось, как в лучших шпионских фильмах: стороны встретились, обменялись паролями, явками, товаром и пустились наутек. Не поверишь – обратно на трамвае ехал, и все было нипочем. Дед увидел доллары – заплакал. Мать за ремень схватилась. Так за нами и бегала по квартире. То меня лупила, то деда. Потом мы их на даче зарыли, до лучших времен. Кто ж знал, что лучшие времена настанут так быстро? Вот тебе и стартовый капитал для бизнеса.
Только знаешь, в той стране я был намного свободнее, чем сейчас. Там у нас мы были. Собственное «я» лучше растить в условиях запретов: оно быстро учится, как их обходить и быть счастливым. Человек жиреет, если знает, что все доступно. Ему становится скучно. Все эти модные течения: даун– и ап-шифтерство – от скуки. Суррогат. Какая разница, где жить – в Москве, в Питере или на Гоа, если сам с собой ужиться не способен. Я вот на своих сотрудников смотрю. Зарабатывают они у меня хорошо, в отпуск два раза в год ездят, как и положено: зимой на горнолыжные курорты, летом – на море. Сытые, довольные, медленные. Мне иногда кажется, если я по их лицам пальцем проведу, след останется. До того залоснились. Любые изменения воспринимаются как катастрофа. Я – главный злодей.
В понедельник обязал всех за неделю написать план по увеличению продаж и продвижению продукции на рынке. Заметь, ничего сложного не потребовал: их этому учили, они за это деньги получают. И что ты думаешь? В пятницу четверо принесли заявление об уходе. Им стало «некомфортно» работать. Мать засуетилась: мол, я команду разваливаю, бизнес по швам трещит… Так это и не бизнес, среднестатистическая шарашкина контора. Свобода – это ответственность. Это твоя совесть. Но получается, что куда проще жить не по совести и без ответственности. Скучно.
– Если человеку скучно, он скучен сам по себе.
– Так и есть. Мы вообще до омерзения предсказуемы. Одни и те же мысли, потребности, чувства. И это при всей восхитительной разнообразности человеческой породы! Куда ни повернись – этого нельзя, того нельзя. А кто сказал, что нельзя? Кто, к примеру, сказал, что нельзя любить двух женщин одновременно?
– Есть такое мнение.
– Вот скажи мне, почему двух, трех, четырех детей можно любить одновременно, а двух женщин нет? Где логика? Или эта любовь такая разная?
– Считается, что да.
– Но если не брать сексуальный аспект, чем любовь к ребенку отличается от любви к женщине? Ведь в основе все равно лежит желание заботы, нежность, стремление быть рядом… Что там еще в набор входит? И ведь лишь единицы могут признать, что детей любят по-разному. Или вообще детей не любят. Своих, родных по крови. Не признаются потому, что стыдно. Принято рожать и любить детей. И точка. Не принято любить двух женщин. А ведь бывает и так, что одну любишь, а другую хочешь. И без обеих жизнь не мила.
– Это парадокс, Дэн.
Он притянул ее к себе, прошептал на ухо:
– Люблю парадоксы. И людей, которые поступают так, как они хотят, вне социальных табу, тоже люблю. И тебя люблю. Люблю, пока ты снова не исчезнешь. Только любовь у меня какая-то поверхностная, мимолетная. Как ветер. Сегодня человек мне нравится, а завтра я его уже забыл.
– Меня не забыл.
– Ты – это ты. И этого достаточно.
– Есть хочу!
Дэн мельком взглянул на часы. Пять утра.
– А вот это забыл, что в пять утра ты на удивление прожорлива. Давай завтракать!
Глупо рассматривать город с точки зрения топонимики. Так думала Алиса.
Светофор мигал, не в силах проснуться, и она уже три минуты стояла на пустынном перекрестке, в мешанине влажной петербургской сырости и мокрого, похожего на плесень снега.
Истинная природа Петербурга заключена во времени. За один час он может состариться и помолодеть, стать своим или навсегда отдалиться. Все эти карты, путеводители, список достопримечательностей – ерунда. Истина скрыта во времени, в нем же скрыт и город. Так думала Алиса.
Вышла из машины. Перекрестье. Никого. Пять часов утра – время таксистов. Четыре утра – час пустоты.
Светофор мигал. По влажному тротуару скользили разноцветные тени – красные, желтые, зеленые. Длинные, широкие, они сплетались, постепенно подбираясь к Алисе.
Она шагнула назад, прислонившись спиной к машине.
С Невы сиреной дул ветер. Она прислушалась к вою, различая в нем отдельные слова и фразы. Ветер спешил сообщить что-то важное для них обоих, и Алиса, напряглась, словно от этого теперь зависела ее жизнь.
Страх возник из ниоткуда, щепотью скрутил желудок, послав сигнал в мозг.
Беги! – кричал ветер.
Беги! – плакал город.
Беги! – шумела вода.
Запахло компостом.
– Гуляете?
Алиса медленно повернулась.
– Я тоже люблю гулять, – мужчина стоял перед ней в мокром пальто и чуть покачивался на пятках. – Там, где мало людей. Я не люблю людей. А вы?
На щеке чернела царапина, и сам он казался черным от утренней городской влаги.
– А я люблю людей, – хрипло ответила. – Люди хорошие.
– Люди злые, – пухлые губы скривились в детской обиженной гримасе.