Дэн вернулся на кухню – взъерошенный и мрачный.
– Слышала?
– Отчасти.
– Удивила, ничего не скажешь, – пробурчал Дэн. – Макиавелли в юбке. Решила сегодня с утра пораньше воспитанием коллектива заняться. Пять приказов на увольнение.
– Хорошее начало дня, – после паузы ответила Мара. – Но вряд ли тебя расстроили увольнения. Что еще?
Дэн повернулся, и Мара отпрянула от красного, бешеного от боли, взгляда.
– У тебя сосуды в глазах лопнули.
– Голова, – простонал Дэн. – Сверлит опять изнутри, хоть вой, хоть помирай. Извини, мне нужно побыть одному, – он рассеяно потер лоб. – С утра плохо соображаю. Сделай кофе, пожалуйста.
Дэн снова ушел в кабинет. Мара включила кофеварку и забралась на подоконник. Странная весна. В феврале снег почти сошел. В марте снова замело. Под снегом зеленая трава. Неуловимо пахнет осенью. Все времена года смешались, спутав календарные отметины.
Состояние Дэна пугало. Желчен. Мрачен. Неспокоен.
– А чего ты хотела? – знакомый голос из включенного телевизора. Бабка без ложной скромности залезла в «Семейку Аддамс» и, устроившись на ступеньке, нежно, будто кошку, поглаживала одного из персонажей – бегающую кисть руки. Та едва ли не мурчала от удовольствия. – Предупреждала ведь: сила должна быть разбужена, и разбужена в определенное время. Сухопарова проглядела? Проглядела. Теперь и ты, и он мучаетесь. Он – от силы своей темной, ты – от мороков. Опутала травами и заговором, да ведь все равно рвется. Однажды не удержишь. Такую силу не удержать. Ни тебе, ни мне. Отдай их Кайросу. Будет легче.
– Чтобы он их пожрал?
– Чтобы он их впитал.
– Слова разные, суть одна.
– А хоть бы и так! Ему, – бабка кивнула в сторону кабинета, – хочешь такую же судьбу?
– Ему – не хочу.
– Мне-то не ври, – Софья благодушно шлепнула мертвую кисть. – Себе мальца наметила, прибрала к сердцу. Думаешь, Кайрос не заметит потери? Тебе отдаст? Пустое, Мара. Дэн твой либо руки на себя наложит, либо спятит. А тебя увидит – сбежит. Вон как облупилась личина, старость проглядывает. Все едино – потеряешь. Не так, так эдак. Или в любовь поверила?
Мара спрыгнула с подоконника и в прыжке же сдернула джезву с плиты. Кофе с корицей. Аромат дома. Символ того, чего у нее никогда не было и не будет. Рука дрожала, пока кофе перетекал в чашку.
– Дай ему шанс самому сделать выбор, решить, хочет он иной жизни или нет. – Бабка, казалось, ничего и не заметила. – Если любишь – отпусти. Истинная любовь не в том, чтобы быть рядом, а в том, чтобы отпустить, когда придет время. Остаться проще, чем уйти.
– Знаю. Ты учила. Ни к чему не привязываться, ни от кого не зависеть, уходить, когда захочется остаться. Я меняла города и страны, имена и судьбы, встречала разных мужчин и женщин. Кто-то меня любил, кто-то ненавидел. Но я всегда уходила. Чтобы однажды проснуться в холостяцкой квартире и пить с мужчиной кофе из одной чашки. Потому, что так вкуснее. Я не хочу уходить. Я хочу с ним жить, спать, разговаривать, дышать.
– Ты же знаешь, это невозможно, – вздохнула Софья. – У них свое предназначение. Каждый из них избран – с момента и по факту своего рождения. Только убивая, Сухопаров будет чувствовать величие. Только убегая, Дэн поверит в то, что свободен. Они все изменятся. Сара, Вадим. Они обречены. И ты вместе с ними, если решишь вмешаться. Эта сила убьет тебя.
– Ты растила их как тельцов на заклание.
– Да.
– Ты с самого начала искромсала их жизни.
– Да.
– И ты знала, что и я обречена?
– Конечно. С момента и по факту рождения. Там, где Кайрос, нет ни жизни, ни смерти. Там есть Время. Оно бесконечно. Его можно менять, его можно направлять, сжимать и расширять. Послушай, девочка, еще не поздно: ты можешь к нему вернуться. Он поймет и простит.
– Он вне прощения и понимания. Он просто приходит и берет то, что ему нужно.
– Так поступает любая сила. От твоей воли будут зависеть миллионы. Перед тобой склонится весь мир. Четыре человека или целый мир. Выбор за тобой.
– Пять.
– Что?
– Нас пятеро, которых пожрет твое время.
Мара нажала кнопку на пульте. Экран почернел.
Нас пятеро, которых пожрет твое время. И ничего нельзя сделать.
Время, время! Сколько себя помнила, всегда было время. Всегда был Кайрос. И если сначала она верила, что мир имеет свое начало и свой конец, то после встречи с Кайросом поняла: мир не подчиняется линейным законам, существует по своим, иррациональным, непредсказуемым и совершенно необъяснимым законам.
Все есть настоящее. Прошлое и будущее – лишь плод воображения, иллюзия искаженной памяти. Все события, которые были когда-то, повторятся снова. Возможно, с теми же самими людьми. Изменится лишь антураж.
Время – это дыхание. Можешь замедлить его, можешь ускорить, можешь настроить. Но если перестанешь дышать, время не остановится. Потому, что ты перестал дышать в прошлом, а в настоящем снова дышишь, обретая силу.
Все мы застряли в прошлом. В тупике своих представлений, как все могло и должно быть. Бабка права. У Мары нет права скрывать от Дэна его силу. Мы все обречены и все погибнем. Во имя Кайроса.
Дэн сидел в кресле, обхватив голову руками.
– Я принесла тебе кофе.
– Что? – посмотрел затравленно. – Я не знаю, что со мной происходит, Мара. Живьем гнию. Оно сейчас где-то внутри меня: смеется, вгрызаясь. Я чувствую, как оно перекусывает жилы. Кровь сворачивается. Я весь забит тромбами. Я чувствую это! Просыпаюсь от того, что устал жить. Не хочу жить, не хочу дышать, верить не хочу. Посмотри на меня! Ты его видишь? Ты видишь его во мне? Это черное, тягучее, как комок смолы – с каждым днем его становится больше, а меня меньше. Нерв за нервом меня стирают. Вот сейчас я есть, а завтра меня не станет. Почему я, Мара?! Почему я?!
Дэн плакал. Из глаз текла черная кровь. Вдруг встал на колени перед ней, лихорадочно зачастил:
– Раньше все было просто и понятно: есть черное и белое, есть радуга. И в каждом цвете еще миллионы оттенков. Есть хорошие отношения, и есть плохие. Есть друзья и враги. И все находится в равновесии. Все гармонично и естественно.
Я был счастлив от того, что могу любить и тебя, и Сару. А теперь мне нужно доказывать себе, что у меня есть право на такую любовь.
Я был счастлив от того, что свободен и у меня нет детей. А теперь я оправдываюсь перед чужими мне людьми, словно я какой-то урод и мое место в Кунсткамере за стеклом.
Я был счастлив, когда рисовал картины и ездил по миру. Картины продавались, и я радовался, когда видел улыбки людей. Кто-то во мне сказал, что это неправильно, так нельзя. Нельзя работать по четыре часа в день и быть счастливым. Надо работать по двенадцать часов, делать деньги и управлять людьми. Надо так надо. Я добился, чтобы семейный бизнес стал моим. Провел несколько выгодных сделок, заработал кучу денег и возненавидел всех, кто работает рядом со мной. Зачем мне все это? Зачем мне быть таким, как все? Я никогда не буду верным мужем и хорошим отцом. Если мы начнем жить с тобой вместе, я сбегу от тебя так же, как ты сбежала от меня.
– Тогда я опередила тебя всего на полчаса.
– На час, – уже спокойнее поправил Дэн. Приступ прошел. – Меня задержала сентиментальность. Хотел напоследок купить тебе цветы. Но никак не мог найти эту чертову лавку.
– Она была в том же доме. На первом этаже.
– Странно, почему я ее не видел. Но разве это сейчас важно? Я не живу. Я с каждым днем умираю. Если ты можешь, помоги мне. Так будет честно.
– Мы ведь никогда не будем вместе? Быт, дети, герань на подоконнике, щенок, лужа на ковре, отдых на море?
– Никогда.
– Один умный человек сказал, что есть люди, настроенные на музыку разлук, но не встреч. Встречи для нас, как фальшивые мелодии.
– Бедный старый Казус…
Мара с нежностью вытерла кровь с лица Дэна:
– Ты знаешь, что мы обречены?
– С самого рождения. И ты знаешь. Ты это еще тогда знала, в Праге. Потому и сбежала.
– Правда тебе не понравится.
Он пожал плечами:
– Мне снится ветер. Каждую ночь. Ветер разный. Холодный и жаркий, с вкраплением дождя, песка, моря и льда. Мы несемся с ним, дуем в унисон, смеемся и каждый раз достигаем края мира. Там я останавливаюсь. Мне страшно зайти за край, я могу только до края. Ветер летит дальше, а я стою и не знаю, что делать и как жить дальше.
– Пошли, – Мара резко поднялась.
– Куда?
– За край мира. Ты ведь этого хочешь?
На работу Сухопаров приехал поздно. Сдал пальто в гардероб и, чувствуя подступающую мигрень, бесцельно побрел по коридорам. В поисках людей. Может, у кого-то найдется таблетка. Хотелось спать и горячего сладкого чаю.
В одном из лабиринтов столкнулся с Вадимом. Тот искренне обрадовался встрече. Или Сухопарову так показалось. В последнее время все происходящее вызывало в нем подозрение и неприятие.
– Мои поздравления, – рукопожатие Вадима было бодрым и чуть влажным. – Ты, как в сказке: семерых одним махом. Молодец, уважаю. Сидел себе на одном месте тихо, сидел, а потом раз – и всех подсидел. Как кабинет-то? Покажешь?
Сухопаров запоздало понял, что Вадим говорит о его новом назначении в Смольном. По такому случаю вчера был банкет.
После банкета он снял на Невском девочку. Как же ее звали? Лариса? Не запомнил.
Помнил только, как кормил ее красной глиной из тарелки с веселыми утятами («Попробуй, это вкусно!»), а она испуганно мотала головой и пыталась кричать. Он зажимал ей рот, а потом, не в силах сдержаться, посильнее нажал на шею и, кажется, сломал.
Помнил, как она дернулась в последней раз, когда он кончал.
Помнил испуганную женщину.
Помнил кота.
Помнил свое спокойствие, когда упаковывал тело в брезент и вывозил на свалку.
И ботинки, испачканные в красно-бурой глине.
Он посмотрел на обувь. Вычищена до блеска.
Головная боль отступила. Стало весело.
– Кабинет? Конечно, покажу…