длецом. Ведь это не дает вам покоя, Сара?
Она повесила трубку. Но знала, что он прав. Чертов Казус, как всегда, прав. Именно это ей и не давало покоя. Как и запах валерьянки из прошлого.
– Поужинаем сегодня?
– Другие планы. Извини. Еду за город.
– С молодым любовником?
– Угадал.
– Приятных выходных.
– Тебе того же.
Алиса раздраженно бросила телефон в бардачок. Звонки всегда невпопад. Постаралась сосредоточиться на дороге, но в голове вертелась неприятная мыслишка: наверное, Казус приведет сегодня в их номер кого-то другого. И будет заниматься любовью на их кровати. И вести разговоры о Мамардашвили и превратностях любви. С Димой о Мамардашвили не поговоришь. У того другие читательские предпочтения. Впрочем, зря она так. Дима чуток. Уловил ее настроение и теперь делает вид, что дремлет.
– Хочешь за руль? – внезапно спросила.
– А вы? То есть ты? – в их редкие свидания он долго и мучительно переходил на «ты». В первые минуты ужасно стеснялся и «выканья», и вполне заметного возбуждения. За это Алиса была готова простить ему очень многое.
– Не мой день, а тебе видно, что хочется.
Он пересел за руль «Бентли», и мгновенно преобразился. В любом возрасте в мужчине сидит мальчишка. И этот мальчишка любит красивые машины, хорошее оружие и дрянных девчонок, пусть они и намного старше.
– Расскажи мне что-нибудь, – попросила она. – Только либо что-то очень хорошее, либо что-то необычное.
Он уверенно выехал на Октябрьскую набережную и прибавил скорости.
– Ты сегодня удивительно хороша. Я люблю тебя такую – сонную, капризную, с накрашенным ртом. Все мои мысли о том, как сотру помаду с твоих губ. Хочу тебя! Ты, конечно, сейчас захочешь это проверить. Ну, что я говорил… Если не уберешь с него руки, мы куда-нибудь врежемся. Убедилась, что я не вру? У нас впереди три дня, беллиссима. И все три дня я буду заниматься с тобой любовью.
– Сколько тебе лет, Дима?
– Тридцать шесть.
– А мне пятьдесят четыре. Ты ровесник моего сына.
– Я помню про нашу разницу. Тебя это волнует?
– Может, ты пьешь «виагру» перед свиданием со мной?
Он рассмеялся:
– Дурочка. Сейчас ты скажешь про мою молодую и сексуальную жену, а потом про то, что у меня свой интерес в твоей фирме. Давай снова пройдемся по всем запретным темам и расставим все точки над «i». Пока мы не приехали.
– Давай!.. У тебя молодая жена…
– И я ее не хочу. И она не хочет меня. Секс ее вообще не волнует. У каждого давно своя жизнь. Мы существуем, как параллельные пути – не пересекаясь. Достаточно?
– Вполне.
– Теперь перейдем ко второму вопросу. Твоя фирма и мой корыстный в ней интерес. Мне не интересен твой бизнес. Я ничего не понимаю в архитектурных и дизайнерских решениях, а денег по жизни мне и так хватает.
– Денег охранника?
– Денег охранника. Ты не обидела меня. Хоть и старалась.
– Тогда что? Зачем ты встречаешься со мной?
– Потому, что я тебя хочу. Искренняя близость примиряет и с разницей в возрасте, и с разницей в социальном положении. Когда мы близки, я дышу. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое.
– А что будет через несколько лет?
– Через несколько лет, может, и нас с тобой не будет. Зачем об этом думать?
– Подумаем об этом завтра, – с легкостью согласилась. – Точнее, вечером в воскресенье. А сейчас расскажи мне что-нибудь…
– Не все живо, что кажется живым. Многое из того, что мы испытываем, что мы думаем и делаем, – мертво. Мертво потому, что подражание чему‑то другому – не твоя мысль, а чужая. Мертво, потому что – это не твое подлинное, собственное чувство, а стереотипное, стандартное, не то, которое ты испытываешь сам. Нечто такое, что мы только словесно воспроизводим, и в этой словесной оболочке отсутствует наше подлинное, личное переживание. Жизнь каждое мгновение переплетена со смертью. Смерть не наступает после жизни – она участвует в самой жизни. В нашей душевной жизни всегда есть мертвые отходы или мертвые продукты повседневной жизни. И часто человек сталкивается с тем, что эти мертвые отходы занимают все пространство жизни, не оставляя в ней места для живого чувства, для живой мысли, для подлинной жизни. «Моя подлинная жизнь» – сама интенсивность этого оборота, потребность в нем говорят о том, что очень трудно отличать живое от мертвого. Для каждого нашего жизненного состояния всегда есть его дубль. Мертвый дубль. Ведь вы на опыте своем знаете, как трудно отличить нечто, что человек говорит словесно – не испытывая, от того же самого, но – живого. Почему трудно? Потому, что слова одни и те же. И вы, наверно, часто находились в ситуации, когда, в силу какого‑то сплетения обстоятельств, слово, которое у вас было на губах, не произносили, потому что в то же самое мгновение, когда хотели его сказать, чувствовали, что сказанное будет похоже на ложь.
– Что это?
– Неужели не узнала? Твой любимый Мамардашвили. Дальше рассказывать?
Она помотала головой, чувствуя, как рассыпается тщательно уложенная прическа. Стерла помаду с губ:
– Лучше поцелуй. Философия подождет.
Кира знала, что поступает глупо, но ничего не могла с собой поделать. Целый день следила за Марой, ни на что не надеясь и не преследуя никаких целей. Было стыдно и противно, но все же это лучше, чем следить за Вадимом. Такого вмешательства в свою частную жизнь он бы не простил. А Мара… Маре, похоже, на все наплевать. Оставаться в офисе после утренней стычки с Вадимом невыносимо, и Кира час за часом кружила по городу, делая остановки в тех же местах, что и Мара.
Утро началось по-дурацки. Она пришла на работу и обнаружила, что на месте нет ни Вадима, ни Мары. Стараясь держать лицо, Кира прошла в кабинет. Открыла окно и, наплевав на сигнализацию, закурила.
Раньше думала, что сближает любовь, но теперь поняла: право собственности на человека возникает после того, как предашь его. Они стали ближе с Вадимом в тот момент, когда Кира положила конверт с деньгами в сумочку. Он и сейчас был там, слегка обтрепавшийся. С каждым днем ее предательство становилось старше и мудрее, обретало новые черты и подробности, а еще оно вызывало ревность. Кира не хотела ни с кем делить человека, который ей был не нужен, но которого она предала.
Однажды они с отцом разговаривали о старости. Сразу после того, как Кира застала своего моложавого родителя с любовницей. Ситуация из анекдота: приехала на уик-энд в санаторий и столкнулась с папой при входе в ресторан. Кира была не одна, и папа собирался отобедать в приятной компании.
Кира не стала устраивать пошлых истерик: «Как ты посмел предать маму?!», и они провели вчетвером замечательные выходные. Пикантности добавил тот факт, что спутница Павла Сергеевича была моложе его в два раза, а любовник Киры в два раза ее старше.
По возвращении из санатория отец и дочь неожиданно сблизились и взяли за привычку время от времени устраивать ночные посиделки. Мать не принимала в них участия, у нее давно была своя жизнь и свои интересы, казавшиеся Кире пошлыми и обыденными.
– Почему ты не разведешься? – спросила отца. – С ней же скучно.
– Ты считаешь это достаточной причиной для развода? – отец любил отвечать вопросом на вопрос. – Твоя мать – удобное приложение к нашей квартире. Лишних вопросов не задает, особого внимания не требует. У нас сепаратные отношения. Со временем начинаешь это ценить особо.
– Но вы не смотритесь вместе. Она такая старая, а ты молодой.
– Ты жестока. Мама прекрасно выглядит.
– Выглядеть и быть – разные вещи. Можно сколь угодно часто ходить к косметологу, делать пластические операции и быть старой.
– А с чего, по-твоему, начинается старость?
– Со скуки. Тот, кто скучно живет, не может быть молодым.
– Ты не только жестока, но и категорична. Со временем поймешь, как ты сейчас не права.
Кира почему-то вспомнила об этом именно сейчас. Может, потому, что сейчас она чувствовала себя старой. В ней поселилась скука. Скука к себе.
По Неве шел ледокол, оставляя желто-черный след – взрезанные льдины уродливо громоздились друг на друга, а между ними быстро застывала темная полоска грязной воды. Бессмыслица. Минус двадцать, проход снова затянется льдом, однако ледокол таранил себе путь уверенно и спокойно, словно в том-то и заключался смысл его существования. Кире хотелось стать таким же ледоколом и пробиваться вперед, невзирая на трудности и сомнения.
Неужели уже свершилось?
Глаза набухли слезами – в последнее время она плакала часто и без особых причин. Вадим вел себя подчеркнуто безупречно, и Кира постоянно уговаривала себя, что его физическое и эмоциональное равнодушие к ней – плод больной фантазии. Просто кризис. Кризис в отношениях. Если быть терпеливыми и внимательными, рано или поздно пройдет. И все будет хорошо… Но аффирмация почему-то не срабатывала. Кира плакала и ревновала.
А сегодня они оба, Вадим и Мара, не пришли на работу. И Кира не знала, что ей теперь делать. Позвонить и нарваться на автоответчик? Не звонить и мучиться новыми подозрениями?
– Доброе утро, Кира Павловна, – голос Мары она ни с кем не спутает. – Вадим Александрович просил передать, что задерживается. Совещание переносится на завтра.
Кира рванула на голос и теперь старалась найти на лице Мары следы бессонной страстной ночи.
Мара выглядела, как обычно – безупречно. Одета была иначе, чем вчера.
Но когда другой костюм был стопроцентным доказательством того, что девушка ночевала у себя дома? У самой в машине три комплекта с одеждой. В кабинете еще два – на все случаи жизни.
– Он вам звонил?
Понимающая улыбка в ответ:
– Да. Если у вас есть вопросы, можете ему перезвонить. Он дома.
Или это все-таки случилось? Кира представила, как они вчера поужинали, приехали к Вадиму, как долго и изобретательно занимались любовью, а утром он сварил Маре кофе. С перцем. Как варил до этого ей.