– Дура не потому, что дала, – говорила Софья, пока Мара давилась горьким напитком, – а в том, что дала тому, кто тебя не ценит.
– Он любит меня.
– Он любит свой корень в тебе. А должен за счастье почитать, что смог прикоснуться. Тело твое – драгоценность, не марай его.
В этой комнате она узнала, что Софьи больше нет. Приехала, а бабки нет. Соседи отравили. Крысиным ядом. Нашли управу на старую ведьму. Быдло и на бойне может на рога поднять.
Нет больше той квартиры со старинным паркетом, узкой ванной комнатой, с просторной кухней и шестью холодильниками. Нет больше золоченых дверей, ведущих в чужие сны. Все выжжено. И дома того нет – сгинул вместе с теми, кто посягнул. После смерти Софьи Мара ни разу не назвала ее по имени, только – бабка. Не простила своего долгожданного, но не нужного одиночества. Поражения не простила.
…Мара вернулась к зеркалу. В чернеющем коридоре еще виднелась сгорбленная тень. Захотелось вдруг окликнуть, вернуть, и, протиснувшись сквозь стеклянную стену, нежно погладить по морщинистой щеке: «Не надо плакать, Сонюшка. Все еще будет. И даже лучше, чем нам бы хотелось». Вот не любила бабку, ненавидела, а умерла – никого у нее не осталось.
Нельзя.
Нельзя раскачиваться на лунных качелях. Нельзя притягивать мертвых. С качелей можно упасть. Мертвые могут забрать. Всему свое время – живому и мертвому. Жаль, что бабка этого не понимает, все рвется назад, будто ей здесь местечко оставлено. А, может, и правда оставлено? Вот только где? И для чего?
На кладбище надо съездить, права бабка. Помянуть хоть каким словом, цветов принести и зеркальце. Посидеть на кривом пеньке, подумать. Тихо там сейчас, красиво… Может, и на душе станет легче.
Мара прошлепала босиком на кухню. Холодный пол студил узкие ступни с ярко накрашенными ногтями. Ногти на руках она красила бесцветным лаком, педикюр был густо-алым.
Заварила густой кофе, присыпала бежевую пенку корицей.
Пожелтевший на сгибе листок бумаги.
Четыре имени.
С кого начать?
– Дерьмо!
Вадим швырнул папку, и разноцветные листочки разлетелись по кабинету.
Менеджер креативного отдела (Света? Лена? Таня? Никогда не запоминал имена женщин, с которыми не собирался спать.) неловко наклонилась, собирая бумаги. Постаралась сделать это изящно, но руки и колени дрожали, а под джемпером мгновенно образовалась гармошка жирных складок.
– Через час переделать!
Она бросилась к двери, прижимая к груди забракованный проект новой рекламной кампании. Листы торчали в разные стороны, некоторые смялись. Вадим представил, как эта Света, Лена или Таня ненавидит его сейчас, и усмехнулся. Пусть! Еще больше она возненавидит его, когда через час или два будут зарублены второй и третий варианты, а сама она отправится в отдел кадров за расчетом.
Он привык к тому, что люди его ненавидели. Сначала это огорчало, потом огорчение превратилось в равнодушие. В конце концов, он платит им деньги не за эмоции, а за хорошую работу. Если работа была плохой, переставал платить деньги. Только и всего. А потом увольнял. Ненавидели и уходили. Уходили и ненавидели. Приходили новые, и все повторялось.
Рекламное агентство Вадима переживало не лучшие времена. Впрочем, и реклама в России переживала не лучшие времена. Не самая лучшая страна. Не самые лучшие обстоятельства. Не самые лучшие люди. Не самый лучший он. Все второго сорта.
Вадим не знал, в какой момент все пошло не так: когда исчезли постоянные клиенты, на смену веселой креативной команде пришел болотный офисный планктон, а ему стало неинтересно жить.
Лет десять назад он считал себя везунчиком. Проекты, премии, первые миллионы, бесконечные путешествия – жизнь как бесконечный праздник. Праздник каждый день. Привет Хемингуэю. Год от года краски тускнели, вкусовые ощущения стали пресными, люди – скучными, женщины – старыми, а сам он – грузным и ленивым. Перестал думать. Просто начинал день и заканчивал его без лишних сложностей. На пределе.
– Можно?
Не дожидаясь ответа, в кабинет проскользнула Кира.
– Какого черта?
– Лена вернулась. Плачет.
Менеджер Лена.
Вадим раздраженно щелкнул по клавиатуре.
Delete.
– Она бездарь и завалила проект.
– Вадим, этот проект делал весь отдел под твоим руководством. Заказчику он понравился.
– Значит, заказчик бездарь.
– С каких пор тебя волнуют творческие способности наших клиентов?
С таких пор, как я перестал тебя хотеть.
Она сидела перед ним такая чужая и элегантная, в строгом деловом костюме, под которым дорогое шелковое белье и красивое тело. А он не хотел этого тела. Совсем не хотел. И не понимал, почему. Мысль, которая бесила. Если ты не можешь заняться сексом с женщиной, ты – импотент. Он мог заняться сексом, получить сиюминутное физическое удовольствие, но… не хотел.
– Вадик, милый… – Кира чуть наклонилась к нему, и он увидел кружево под топом.
На дорогом топ-менеджере французский топ. Каламбур…
– Фирме нужны деньги и новые заказы. Перестань капризничать – подписывай.
– Разве ты этого не видишь? – спросил Вадим.
– Чего не вижу?
– Как это пошло.
Он кивнул на папку. Бокал пива на мокрых женских ягодицах.
– И что здесь такого пошлого ты увидел? – Кира взяла распечатку. – На мой взгляд, хорошая идея: секс и жажда. Человек выпивает холодное пиво, занимается отличным сексом и чувствует себя счастливым. В чем проблема, Вадик? Что тебе не нравится? Секс? Пиво? Жажда? Или то, что можно быть счастливым?
– Все это было.
– Все когда-то было, – она расслабленно качнула бежевой туфелькой. Туфелька качалась на большом пальце правой ноги и выглядела самодостаточной. Такими становятся на курсах по личностному росту. – В мире нет ничего нового: мы берем старые идеи и повторяем их. Вадик, здесь нет проблемы! Людям нравится все, что уже было! Людям нравится, когда все привычно и знакомо, когда не надо думать, не нужно переживать, страдать и рефлексировать. Люди не хотят рефлексировать потому, что это больно, трудно и всегда плохо заканчивается. Все, что им нужно, это пиво на женских ягодицах. Или капельки воды на мужском теле.
– Ты зачем сейчас все это говоришь?
– Затем, что ты все это забыл. На пустом месте придумал проблему, усовершенствовал ее и теперь хочешь, чтобы вся фирма вместе с клиентом хлопала в ладоши: «Ах, господин Лемешев, как это вы все тонко придумали! Как вы доходчиво объяснили нам – мы пошлы!» Тебе напомнить, сколько креативных, кстати, придуманных тобой, вариантов мы предложили клиенту? И он выбрал этот, потому, что он простой и понятный.
Потому, что он мудак.
– Примитивный.
– А ты хочешь, чтобы реклама была высоким искусством?
– Я хочу, чтобы она была, как минимум, интересной. И не пошлой.
– Тогда это будет не реклама, Вадим, и ты это прекрасно знаешь. – Туфелька упала на пол. Кира без тени смущения сбросила вторую. Босиком подошла к нему, обняла: – Дело ведь не в рекламе, да? Что-то случилось? Тебе плохо?
– Мне хорошо, – Вадим с детства ненавидел разговоры по душам.
– Нет, плохо, – уверенно сказала она. – Ты в последнее время какой-то странный, на себя не похож. С тобой совершенно невозможно разговаривать! Чуть что – орешь. Может, у тебя кризис? Что ты так смотришь? Что я такого сказала? Скоро сорок – самое время. Все симптомы налицо.
Когда женщина хочет замуж, она говорит тебе про кризис среднего возраста. С ней кризиса не будет. А без нее – вот он, есть. Все симптомы. Хреново.
– Сейчас ты скажешь, что все пройдет. Нужно переждать, побыть одному, разобраться в себе и, наконец, найти главное, ради чего стоит жить.
Ах, как мы сейчас собой любуемся! Сеанс психоанализа для декабриста. В главной роли декабристка. Аплодисменты, господа!
Вадим перевел взгляд на шлюмбергеру Буклей в синем горшке. Цветет. И никакого кризиса. И никаких декабристок. Сама по себе.
– Скажу. Не ты первый, не ты последний. Сотни людей так живут, и никто от этого не умирает. Вадик, твое состояние – нормально. Ты достиг середины возраста, время подводить итоги, итоги тебя не радуют. Кажется, что жизнь не удалась. Вот ты и бесишься. С жиру. Жир – это метафора. Знаешь, что говорили китайцы? Кризис – это новые возможности.
Идиотка!
– Ты несешь чушь! Кризис, китайцы, жизнь не удалась, разобраться в себе. Неинтересный я, Кира, чтобы в себе разбираться! Понимаешь? Неинтересный! Ни себе, ни тебе, ни-ко-му… И ты неинтересная. И Лена эта, и клиент наш, и те, кто пиво пьет и баб трахает. Мы все скучны и пресны. Мы никто. У нас и кризисов-то быть не может. Кризис случается у тех, кто думать способен. Чувствовать. Рефлексировать. Мы – бескризисные и бесхребетные. По сто раз на дню слово «я» произносим, а собственного «я» не имеем.
Она протянула ладонь, коснувшись его лица. Когда-то Вадиму нравился этот жест – такой мягкий, интимный. Когда-то. Не сейчас.
– Не надо тебе было из журналистики уходить. Там ты был на своем месте.
– В журналистике нельзя быть на своем месте. Там все места чужие. Это как проходной двор: приходишь, говоришь, пытаешься что-то доказать, надеешься царапнуть вечность словом. И так год за годом. А потом все вдруг раз – и заканчивается. Становишься старым и скучным. Уходишь. В девяносто девяти процентов случаев не возвращаешься.
– Так вот оно, в чем дело… – протянула Кира. – Вот, что тебе покоя не дает! Вечность не поцарапана? Там до сих пор не накорябано: «Здесь был Вадик»? Что мешает? Мелки потерял?
Вадим почувствовал раздражение:
– Потерял! И не только мелки… Сегодня статью читал: «Почему вы не отдыхаете за границей?». С данными соцопросов. Знаешь, какой самый популярный ответ?
– Тут и гадать нечего – денег нет.
Он криво усмехнулся:
– Не угадала. Наши люди не ездят за границу потому, что чувствуют там себя убогими и нищими. Семьдесят процентов россиян никогда не были за границей. Понимаешь? Никогда! А в Ро