– Ты бы хотел что-нибудь в ней изменить? Если бы – пусть и гипотетически – существовала такая возможность?
– А она существует?
– Допустим.
За стеклом тучи снега. Черно-белые. Пористые. Мир создан из грязи. И он тоже такой же – грязный и первобытный. Все попытки облагородить – до поры до времени. Не тронь меня! Дай остаться таким, каков я есть. Первобытным и грязным. Без претензии на совершенство.
– Я бы жил по-другому. Пил бы, ругался бы со своей бабой, трахал бы ее и других по мере своих половых возможностей, порол детей, строил хибару на даче, копал картошку, гнал бы из нее бражку и снова пил. Жить как все – спасение от себя.
Вадим приоткрыл окно. В салоне стало холодно.
Сара выбила сигарету, прикурила, сделала пару затяжек:
– Окно все-таки закрой – дует. Странные у тебя представления об идеальной жизни – картошка, дача, баба, дети.
– Дура, если не веришь.
– От скуки помрешь.
– Мне веселья не надо, – огрызнулся. – Наперед накушался. Тайм-менеджмент, дауншифтинг, slow life, энергия как эмоция, особенности национального пути, поиск себя. Чего мне себя искать?! В дерьме все одинаковые. Сволочь я. Чего улыбаешься? Вот она, вся правда, как на ладони: я – сволочь. И жить я хочу по-сволочному, без мыслей, желаний и устремлений. Желания – ловушка. Хочешь всего и сразу – получаешь в итоге то, что хочешь. И такая тоска берет – вроде все есть, а ничего не надо. Так и живешь, барахтаясь в модном дерьме, и ничего не происходит.
– А трахать бабу и пороть детей – происходит?
– Тут хоть какой-то процесс. Движение.
Сара воздержалась от комментария, и ее молчание Вадима разозлило. Он припарковал машину возле большого желтого здания, похожего на русскую дворянскую усадьбу. Вышел и беспомощно оглянулся.
– И зачем ты меня сюда привезла?
Пока шли по коридору, Вадима колотила мелкая дрожь. Похолодел кончик носа, одеревенели губы, пальцы рук и ног стали ледяными, по спине пронеслась холодная струйка пота.
Сара произнесла «ребенка» равнодушным и будничным тоном, словно говорила о паре зимних сапог, которые надо отдать в ремонт. Ничего важного или существенного. Равнодушие задело. Чувство совершенно нелогичное. Эта женщина ему безразлична. Она, но не ребенок. Но ведь он никогда не хотел детей. Нет?
– Сколько ему?
– У тебя проблемы с арифметикой?
– Нет, но…
У двери в палату он растерялся, занервничал, стал одергивать джемпер, приглаживать волосы.
– Хорош, – насмешливо сказала Сара. – Вы полюбите друг друга. Ведь у вас столько всего общего.
– С кем?
– Иногда ты бываешь гениально тупым.
На кровати лежало уродливое существо.
Вадим бесстрастно посмотрел на него и отвернулся. С кем она хотела его познакомить?
– Это Вадик. Твой сын. Вадик, это Вадим, твой папа.
Существо булькнуло звуками.
– ЭТО… мой сын? Ты родила мне урода?
Сара очевидно развеселилась. Вадим посреди палаты – красный, напуганный, потный – с отвращением смотрел на больного ребенка.
– Больше всего, милый, мне нравится местоимение «мне». Насколько я помню, мы с самого начала договорились, что у нас не будет детей. И ты с этим согласился. По крайней мере, мне тогда так казалось. Или я ошибалась?
– Как тогда он появился?
– А как появляются дети? По залету.
– Ты сделала аборт. Ты сама сказала мне в машине. Ты сделала аборт! – он кричал.
– Если так, то результат хирургического вмешательства перед тобой. Чем ты недоволен?
Вадим взвыл.
Сара подошла к сыну. Равнодушно провела по волосам. Без горечи и брезгливости.
– Ты спросил, что я хотела бы изменить. Я очень хочу, чтобы в моей жизни не было ни тебя, ни его. И с этого момента в моей жизни нет ни тебя, ни его.
– Как это? – искренне не понял Вадим.
– Теперь ты несешь ответственность.
– За кого?
– За себя. За него. Если найдешь в себе мужество. Или наплюй. Меня мало волнует.
– Куда ты? – Вадим заметался по палате. – Подожди! Мы же еще ничего не обсудили!
– Нам нечего обсуждать. Теперь – это… – она кивнула в сторону кровати, – твоя жизнь. И тебе решать, что делать дальше.
Дверь закрылась, и на Вадима навалился страх. Он стоял посреди палаты и больше всего боялся посмотреть на то, что было его сыном. Отодвинул стул, одернул покрывало на соседней койке, переложил полотенце слева направо.
– Вот как-то так…
– Пэ…
Вадим обернулся на мучительный, жалобный вой.
Изо всех сил сын Вадик пытался подняться.
– Ты что? Лежи! Лежи! Я же не знаю, что с тобой делать! – Больше всего теперь он боялся, что мальчик потянется к нему и упадет.
Сын Вадик взмахнул птичьей лапкой-ручкой. И стакан воды брякнулся с тумбочки.
Стакан все падал и падал.
Вадик кричал и кричал.
Время застыло.
Живой осталась лишь вода. Она хлынула, затопляя все вокруг.
Вадим испугался, что мальчик захлебнется.
– Дыши!
Волна скрутила их обоих, подмяла под себя. Воздух закончился.
Вадим увидел испуганные глаза ребенка и почувствовал, как нечто могучее разрывает тело на миллиарды брызг. Сила, копившаяся четыре десятилетия, вырвалась наружу. Ребром ладони он вспорол водное полотно, и, вынырнув, направил поток к раковине. Вода подчинилась. Трубы зашумели, принимая подношения.
По щекам сына текли слезы.
– Папа?
– Я твой папа. Ты будешь со мной.
Он держал худенькое тщедушное тельце и впервые в жизни чувствовал, что не один. И что все так, как и должно быть. Правильно.
Я всесилен, подумал он. И по какому-то внутреннему наитию спросил себя: и что я чувствую?
Ответ пришел тут же.
Прощение.
Она должна быть где-то здесь.
Тишина.
Босые ноги утопали в песке.
Она должна быть где-то здесь.
Они все должны быть здесь.
Кайрос сам выбрал место.
Раз в год, на стыке двух весенних месяцев сюда приплывали камни. Они собирались ранним утром, едва не сталкиваясь шершавыми боками, шептались и молчали, а на закате уходили по следу солнца, скрываясь в матово серебристой кромке воды. Время падало темными сгустками на песок.
У самой кромки воды медленно и размеренно дышал огромный, испещренный трещинами и впадинами, валун. Покрытый желтоватым мхом и высохшими сосновыми иглами, Кайрос наблюдал.
«Все имело значение, но означало не больше и не меньше, чем было на самом деле. Эта сила (мистическая суть души) не знает ни вчера, ни позавчера, ни завтра, ни послезавтра (ибо у вечности нет ни вчера, ни завтра), существует только настоящее. То, что происходит сейчас. Все, что случилось тысячу лет назад, или то, что предстоит через тысячу лет, находится здесь, в настоящем. Ждать нечего. Все уже есть сейчас. Годы, столетия, циклы абсолютно ничего не значат; всего мгновение назад поднялся этот могильный холм, и через тысячу лет пройдет всего лишь мгновение. О времени договорились для всеобщего удобства, на самом деле ничего такого не существует».
Сара захлопнула книгу и бросила на песок. Рядом с ней он был совсем горячим, почти плавился. Потрескивал под ее оголенными ступнями. И от этого звука Саре становилось спокойно и хорошо.
– Ты ошибалась, – Вадим стоял совсем рядом. С его пальцев и лица стекали капли воды, и низкие кустики прибрежного шиповника уже утопали в лужах.
– И в чем я ошибалась? – Сара забавы ради подожгла один из кустиков. Тот зашипел, вспыхнув, обратился кучкой пепла. – Так в чем?
– В том, что истории должны быть закончены. Не истории – сюжеты должны быть закончены. Ведь когда история заканчивается, мы с ней умираем.
– Сюжеты? – веснушки Сары алели, рыжие волосы завивались в непослушные колечки.
– Сюжеты, – терпеливо повторил Вадим. – Люди встречаются, влюбляются, женятся. И со свадьбой заканчивается сюжет, но не история. История получает продолжение в медовый месяц и длится ровно столько, сколько герои держат сюжет. Важно не перегружать сюжеты подробностями и вовремя их заканчивать. Наш сюжет закончен, но наша история продолжается. Мы были, есть и будем.
– Через мгновения нас не станет. Мы жертвы Кайроса. Принесены.
В лицо Саре дунул ветер.
Дэн в старых джинсах и белой футболке парил рядом с ними.
– Гермес чертов, – сплюнул Вадим.
– Не надо завидовать, Вадюша. Так что вы там говорили о жертвах? Что даже не рискнешь побороться, Сара? А как же тезис «победитель получает все»?
– Победитель и получит, – равнодушный кивок в сторону. – Мы не в их числе. Ты знаешь.
Дэн оглянулся.
Сухопаров. А рядом с ним…
– Мама?
– Лучше не подходи!
Мара уже было сделала шаг к Дэну, но тот отшатнулся в отвращении.
– Это уже не она, – покорно сказала Мара. – Не дотрагивайся…
Старая ведьма получила тело, которое ей понравилось.
Дэн смотрел на то, что было его матерью. Плоть еще хранила прежнюю форму, но сквозь нее проглядывало чужое – словно два человека соединились в одном.
– Все в сборе, – насмешливо сказала Софья-Алиса. – Начнем, пожалуй?
Кайрос пошевелился, предвкушая долгожданное развлечение.
– Иди к ним, милок. Ты там нужен.
Сухопаров дернулся, послушно сделал шаг вперед. Смотрел в одну точку, никого и ничего не видел.
Он убил, с отчаянием поняла Мара. Совсем недавно.
Брюки и рубашка Сухопарова забрызганы кровью.
Кира.
– Ты первый, – старуха указала на Дэна.
Тот уже справился с первым потрясением, и теперь с вызовом уставился на Софью:
– Почему я?
– Из пространства – воздух. Из воздуха – огонь. Из огня – вода. Из воды – земля. Так сказано. Подойди сначала ко мне, потом к камню. Кайрос сам скажет, что сделать.
Дэн чуть помедлил и сделал шаг к Софье.
– Подожди… – Мара бросилась и, преодолевая неприятие, с силой и нежностью обняла Дэна. – Пожалуйста… Не отталкивай.
Любименялюбименялюбименялюбименя…
Пожалуйста.