ральных изменений.
Еще одно интересное свидетельство эволюции символической репрезентации — палеолитическое искусство, например Венера из Берехат-Рама, которой около 250 000 лет (рис. 16). Некоторые отрицают, что это искусство, и утверждают, что это всего лишь камень, похожий на человека, как и макапансгатский артефакт. Однако некоторые эксперты считают, что она подвергалась ручной обработке для достижения большей «венероподобности». Также имеются исследования, указывающие на следы обработки камня красной охрой для украшения. Она могла и не быть предметом искусства, созданным с нуля, однако это определенно древнейшее сохранившееся произведение искусства, даже если это природный объект, подвергнутый дополнительной обработке.
Рис. 16. Венера из Берехат-Рама.
Переход от индекса или иконического знака к символу — сравнительно небольшой шаг в развитии понятий, но огромный прыжок в эволюции языка. Когда я впервые попал в джунгли, мне везде чудились змеи. Всякий пухлый корень, «проползающий» в листве у меня под ногами, сначала казался мне страшной извивающейся змеей. Только приглядевшись, я замечал, что это просто растение. Возможно, пережив подобный опыт, парочка эректусов могла заново интерпретировать корни как иконические знаки, ставшие репрезентацией змей, а со временем и символом. (Сходные эволюционные процессы наблюдаются при сравнении ранних и поздних систем письменности у египтян и китайцев — иконический знак со временем становится символом, то есть обретает большую условность.)
Символы естественным образом появляются в умах, связанных культурой, способных к обучению, сохранению и интеграции знаний в чувство личной и групповой идентичности. Только что приведенный пример иллюстрирует то, как разум использует ошибки, переходя от неверного восприятия к иконическим знакам и символам, когда один образ «замещает» другой.
Но они также возникают в результате адаптации натурального и превращению его в условное с помощью культуры. Один из вариантов интерпретации такого пути символизации предложил антрополог Грег Урбан. В своей работе, посвященной ритуализированной ламентации в языках же в Бразилии, Урбан утверждает, что естественный плач трансформировался культурой в ритуальный. Это пример трансформации естественных эмоционально-реактивных звуков в форму «стратегической голосовой манипуляции», форму иконической репрезентации эмоционального состояния — печали. Далее он утверждает, что «стратегические голосовые уловки у приматов — возможные предшественники подлинных социально-конструируемых, социально-разделяемых метасигналов, которые, в свою очередь, являются предками современных человеческих языков». Хотя вновь создаваемых иконических знаков для появления символического языка недостаточно, они все же обеспечивают естественный источник развития репрезентаций, а, следовательно, и изобретения символов[62].
Еще одна область, в которой возникают символы, — отслеживание социальных отношений. У большинства приматов, как и у многих других существ, есть особые принципы социальной организации, основанные на родстве: полиандрия, полигиния, отношения власти и подчинения, отношения между двоюродными и параллельными линиями. Эти понятия прослеживаются во взаимодействиях, прежде всего основанных на физическом противопоставлении, например самец-самка, сильный-слабый, гибкость-негибкость, мать-детеныш. Когда люди используют понятия, они начинают в них разбираться. То есть можно сказать, что даже без языка многие животные используют что-то вроде понятий в процессе социальных отношений. Как утверждают некоторые антропологи, отслеживание таких отношений повышает давление отбора со стороны культурных и когнитивных способностей в области использования символов.
Об эволюции символов писали многие исследователи. Однако при многих достоинствах этих работ у всех них имеется общая лакуна: переход от эволюции символов и грамматики к проработанной теории культуры. Утверждается, что символы статуса (вроде дорогих кроссовок) мало чем связаны с языковыми символами. Если это верно, значит, применение символов статуса не зависит от того, есть ли для них соответствующие слова. Самым разумным объяснением наличия личных украшений в погребениях эректусов было бы то, что они являются маркерами статуса. Отчасти исследователи отвергают потенциальную лингвистическую значимость символов статуса потому, что у таких символов нет «перемещаемости» — отсылка к чему-либо отсутствующему в непосредственном контексте. Поскольку мы часто разговариваем о вещах, которые могут быть вымышленными, перемещаемость является фундаментальным свойством человеческого языка.
Другими словами, одежда и украшения являются репрезентацией вкуса и статуса человека в непосредственном контексте — не более. Но, если немного подумать, то такое утверждение оказывается неверным. Оно не учитывает культуру. Статус не является свойством, присущим украшениям или личностям, и сами по себе украшения не обеспечивают человеку какой-либо статус. Если кто-то найдет подлинную королевскую корону и наденет ее на голову, то это не только не сделает человека монархом, но еще и снизит его статус, делая самозванцем. Статус является производным культуры. Символы статуса — социальные символы. Есть символы, значение которых зависит от абстрактных, перемещенных культурных ценностей. Поэтому, хотя утверждают, что символы статуса не являются языковыми символами, и те и другие обладают свойствами условности, социальной индексальности и перемещаемости. То есть они концептуально близки друг другу. Обладание одним связано с обладанием другим. Следует ожидать их одновременного появления в обществе на определенном уровне понятийной сложности или простоты.
Перемещаемость — элемент, который, как утверждают некоторые, отсутствует в символах статуса, будучи сам подвержен культурным ограничениям. Главные компоненты, необходимые для развития символов, — это не перемещаемость, а скорее условность и интенциональность. Но перемещаемость есть и у символов статуса, и у орудий. Оба типа артефактов связаны с абстрактными сущностями, в том числе культурными ценностями, социальными ролями и структурированными знаниями, находящимися в сознании всех членов культуры.
Каков общий эволюционный путь развития символов? Вернемся к ранее приведенному примеру с корнями деревьев в джунглях, похожими на змей. Такая ошибочная ассоциация может привести к тому, что впоследствии будут использоваться репрезентации одного объекта другим. Можно нарисовать корень, подразумевая змею, или использовать слово «корень» в значении «змея». Как показывают примеры иероглифических систем письменности из разных регионов и культур, использование таких репрезентаций основано на внешнем сходстве, которое может эволюционировать до тех пор, пока не исчезнет вовсе, приводя к намеренному использованию намеренно условного символа. Когда это происходит, рисунок изменяет свой статус — из иконического знака превращается в символ. Поскольку такое происходит на письме, то вполне могло происходить и в речи, когда различные комбинации звуков становятся условностями, связанными с определенным значением.
В работах эволюционных психологов и антропологов есть аргументы в пользу того, что развитие родственных отношений могло создавать новые понятия, для обозначения которых требовались новые формы. То есть отношения родства оказывают давление на людей, заставляя переходить от иконических знаков к символам. Понятиям требуются формы, служащие целям культурного обмена. У меня есть отец. Как мне сообщить вам об этом? Как мне сказать «отец»? Если у других животных тоже есть понятия, как утверждают многие исследователи, то почему у них не развиваются символы? Можно ответить: у них нет гена языка, но это не очень разумно, поскольку тогда мы просто переносим объяснение на уровень эволюции этого гена, а не эволюции символов.
Свидетельств существования отдельного гена языка нет (часто упоминаемый ген FOXP2 им точно не является, хотя некоторые и утверждают обратное), но нам достаточно много известно об эволюции человеческого разума, а люди явно умнее прочих существ, символами не пользующихся[63]. Таким образом, более обширный набор понятий, для которых требуются символы, и более мощный и изобретательный разум оказываются перед лицом необходимости найти общее решение для передачи понятий. Языковые символы возникают в ответ на потребности развивающихся культур. Их основой могут быть символы статуса, погребальные символы и т. п.
Антрополог Майкл Силверстейн анализирует рекурсивные характеристики человеческого мышления в области использования языка при репрезентации культурных смыслов сразу на множестве уровней. Еще один исследователь, Стивен Левинсон, разрабатывает сходные вопросы, связанные с рекурсивным мышлением (мышление о мышлении, или мысли внутри мыслей).
Пирс предвосхитил обоих, предположив, что символы строятся из других символов. В работах Пирса под «бесконечным семиозисом» подразумевается, что нет пределов для числа доступных символов в человеческих языках. Это, в свою очередь, основано на идее о том, что знаки многофункциональны. Каждый знак определяет интерпретант, но последний тоже является знаком, поэтому каждый знак олицетворяет второй знак. Это вид понятийной рекурсии, понятия внутри понятий. Он указывает на значительный прогресс человеческой коммуникации. Значит, во всякой последовательности знаков содержатся другие знаки. Согласно Пирсу, бесконечность есть даже в такой простой последовательности:
Знак1/Интерпретант1 → Знак2/Интерпретант2… → Знакn
Такое представление выглядит конечным, пока мы не заметим, что Знакn не может быть концом последовательности, поскольку, если у него нет интерпретанта, он не является знаком. Подобным образом Знак