х, знаниях о культурных и личных ожиданиях друг друга и на поведении других людей, находящихся поблизости, а также на выражении лиц и жестах. Значение сказанного никогда не основывается только (или даже преимущественно) на произнесенных словах.
Суть в том, что человеческий язык — не компьютерная программа. Люди не обзаводились сначала грамматикой, чтобы потом разбираться с ее значением в конкретной культуре. Культура, грамматика и значение, формируя человеческий язык, предполагают наличие друг друга. Язык и психология глубоко укоренены в культуре. Ни один из артефактов человеческого языка или человеческого общества нельзя понять, если не использовать средства культуры, через которую этот артефакт интерпретируется. Понимание природы и роли культуры в человеческом поведении, языке и мышлении совершенно необходимо для исследования эволюции человеческого языка.
Некоторые современные исследователи прибегают к разнообразным аргументам, позволяющим отрицать существование культуры и не учитывать ее при построении теорий о человеческом мышлении, поведении и языке. Может быть, их так учили, а может быть, они используют некорректное определение культуры. Некоторые теоретики, как в сфере лингвистики, так и в сфере эволюции языка, игнорируют более чем вековую традицию антропологических исследований, убедительно демонстрирующих необходимость культуры для объяснения человека и его поведения. Всякое сообщество эректусов, сапиенсов и неандертальцев должно было выработать чувство близости и единства, ведущее к появлению общих ценностей, социальных ролей и структурированного знания («структурированное» означает, что мы знаем не только перечень каких-либо элементов, но также их взаимосвязи). Располагая общими ценностями, социальными ролями, знаниями и прочим, они могли достичь определенного уровня культурной однородности. Возможно, у них был общий символ, который использовался в сложных ситуациях, например сигнал об опасности, вербальный или какой-то еще (вроде дымовых сигналов у американских индейцев). А может быть, и нет. Но всякой группе путешественников нужны были общий дух и культура, на которых основывается коммуникация.
Современные организации прилагают много усилий к разработке слоганов, лозунгов (например, лозунг республиканцев в 2016 г. — «Lock her up!» («В тюрьму ее!»), направленный против кандидата от демократической партии Хиллари Клинтон), гимнов, корпоративной терминологии и прочего. Когда групповое заявление становится ценностью индивида, социальное и индивидуальное смыкаются. Это формирует культуру и меняет язык. Слова принимают новые значения, появляются новые слова с новыми значениями. Культурные изменения приводят к изменениям в языке.
Культура, образцы поведения и существования: еда, сон, мышление, осанка — были культивированы. Датчанин не похож на бельгийца, британца, японца или навахо, потому что их разумы по-разному культивировались, потому что у них разные роли и наборы ценностей и приоритетов, а также способов их реализации. Наконец, они обладают разными знаниями.
Стоило бы продолжать исследования в области взаимодействия языка и культуры. Вероятно, если мы будем лучше понимать культуру, то сможем открыть что-то новое в языке, и наоборот. Это также помогло бы нам лучше разобраться с тем, как возникают новые языки, диалекты или иные варианты речи. Думаю, что принцип «вы говорите, как те, с кем вы говорите» является репрезентацией любого человеческого поведения. Мы едим, как те, с кем мы едим; думаем, как те, с кем мы думаем, и т. д. Мы перенимаем широкий перечень общих качеств — наши связи с другими людьми определяют то, как мы живем и как выглядим, — наш фенотип. Культура влияет на наши жесты и речь. Она даже может влиять на наши тела. Уже упомянутый нами американский антрополог Франц Боас внимательно изучал взаимосвязи между средой, культурой и телом. Боас продемонстрировал, что типы телосложения у людей очень пластичны и изменяются в ходе приспособления к местным условиям, как экологическим, так и культурным.
Менее индустриализованные общества характеризуются культурно-биологическими связями. Среди пираха очень сильно различаются черты лица: от почти негроидных до восточноазиатских и индейских. Различия между деревнями и семьями могут иметь биологические основания, поскольку различные племена объединялись в течение последних 200 лет. Одна достаточно крупная группа пираха (от 30 до 40 человек), обычно занимающая единственную деревню, — это потомки тора, племени, говорившего на чапакурском языке, мигрировавшего в район рек Маиси и Мармелус около двух веков тому назад. Даже сегодня бразильцы называют их «тора», хотя пираха считают их пираха. С точки зрения культуры и языка они полностью интегрированы в пираха. Черты лица у них немного отличаются: носы шире, есть эпикантус[179], большие лбы — в целом они сильно напоминают восточноазиатские народы[180]. А вот размеры тела у всех пираха неизменны. Обхват талии у всех мужчин составляет 68 см, по крайней мере, так было, когда я работал с ними; средний рост — 157,5 см, средний вес — 55 кг. У пираха сходные фенотипы не потому, что у них и генотип обязательно одинаковый, а потому, что у них общая культура, в том числе ценности, знания о том, что, как и когда следует есть, и тому подобные вещи.
Эти примеры показывают, что даже к телу применим результат нашего исследования культуры и социального поведения людей, который мы выразили в виде слогана «вы говорите, как те, с кем вы говорите». В данном случае логично будет сказать «растете, как те, с кем вы растете». Тот же принцип должен был быть актуален для наших предков, даже для эректусов.
Люди неосознанно перенимают особенности произношения, грамматические структуры, лексику и стили повествования у тех, с кем больше всего разговаривают. Если человек живет в Северной Калифорнии, то может сказать: «My car needs washing» или «My car needs to be washed»[181]. А вот житель Питсбурга скорее всего скажет: «My car needs washed» или «My car needs to be washed». Между двумя диалектами есть грамматические различия. В южнокалифорнийском диалекте необходимо причастие настоящего времени, а в питсбургском — причастие прошедшего времени. Обе культуры схожи в плане использования конструкции с глаголом «to be». Другой пример. Если вы говорите с представителями моего поколения, то, скорее всего, услышите фразу «He bought it for you and me» (досл. «Он купил это для тебя и меня»), тогда как представители более молодого поколения могут говорить (не вполне верно с точки зрения грамматики) «He bought it for you and I»[182].
Хотя имитация — значительная культурная сила, постоянно действующая на общество и влияющая на повышение его однородности, это не единственная сила. Есть еще и новаторство, которое ведет общество к изменениям. Однако имитация — это семя культуры. Структурам и ценностям, из которых состоит культура, требуется время для развития. Эти структуры и ценности возникают отчасти в ходе диалоговых взаимодействий, в которые входит не только содержание речи, но и взгляды на хорошие и плохие поступки или мысли, допустимый уровень новизны информации или формы ее представления, а также уровни и маркеры конформизма. Такое происходит, когда люди говорят, как те, с кем они говорят.
Другими словами, люди взаимодействуют для того, чтобы быть более похожими друг на друга. Если два ребенка выросли вместе, они будут больше походить друг на друга, чем если бы они выросли порознь. В первом случае у них будет больше общих ценностей; у них будет больше общих структур знаний, по крайней мере, в юном возрасте. Чем больше люди говорят друг с другом, тем единообразнее они говорят. Чем больше они едят вместе одну и ту же пищу, тем единообразнее становятся их пищевые пристрастия. Чем больше они думают вместе, тем единообразнее становится их мышление.
Чем больше пересекаются ценности, роли и знания людей, чем больше у них общих связей, тем сильнее становится их связь с культурной сетью. Они могут сформировать сеть поколения, сеть директоров, сеть любителей рэпа, сеть «западной культуры», сеть пользователей каменных орудий и сеть индустриального общества. Или даже сеть Homo sapiens, если у них есть общие ценности, знания или роли.
Многие это признают, когда утверждают, что «все люди похожи». Это известный трюизм. Однако думается, что культура поверхностна. Все мы разделяем определенные ценности. Есть культурные релятивисты, утверждающие, что не существует двух одинаковых культур, — это другая крайность. Нет двух культур или индивидов с совершенно одинаковыми ценностями, социальными ролями или структурами знаний.
Какие компоненты изменялись среди первых Homo в процессе превращения групп индивидов в сплоченные культуры? Во-первых, ценности. По большей части это приписывание моральных характеристик (более полно ценности будут раскрываться напрямую) определенным действиям, сущностям, мыслям, орудиям, людям и т. д. Также это утверждения о том, как все должно или не должно быть устроено. Фраза «Он хороший человек» выражает ценность. Ее можно разделить на более узкие ценности, например: «Он хорошо относится к детям», «Он заботится о бродячих животных», «Он подвез меня до дома», «Он вежлив» и прочее. Ценности также обнаруживаются в выбираемых нами орудиях: бита вместо пистолета для защиты жилища или мачете вместо мотыги для выкапывания овощей в огороде. Они проявляются в том, как мы проводим время. Наборы ценностей обширны и разнообразны.
Мое определение культуры включает «иерархические структуры знаний», что соотносится с представлением о том, что человеческие знания не являются неупорядоченным набором идей и умений (вероятно, это справедливо и по отношению к другим животным). Наши знания подразделяются в зависимости от контекста. Все они структурированы. Эта иерархия неизбежно приводит к возникновению гештальта, то есть все наши знания формируют систему, которая больше, чем простая сумма этих знаний. Точно так же, как симфония больше, чем перечень всех ее нот.