– Что случилось?
Аня сидела у стены на полу. В расстегнутой рубашке, она вытянула вперед голые ноги и сверлила немигающим взглядом потолок.
– Что случилось?
Вокруг были разбросаны стеклянные ошметки смартфона. Не оборачиваясь, Аня выговорила будто бы небрежно, но с явным усилием:
– Да маму, похоже, в тюрьму хотят посадить.
Интерлюдия
Светлана уже могла бы позволить себе личного водителя, но любила метро и прогулки пешком. Выходя с работы, она проезжала по прямой пять станций на север. Две из них специально, чтобы вернуться домой через парк. Она жила в квартире, купленной еще вместе с бывшим мужем. Иногда каталась на дачу, где росло немного клубники. Дачу Светлана выбрала себе тоже относительно скромную, не то что некоторые коллеги, каждый уик-энд откипавшие в роскошных коттеджах, – она любила это невзначай подчеркивать в разговорах с вышестоящими. Светлана нанимала для дачи сторожа на зиму и помощницу на лето, ухаживать за ягодами.
На что Светлана тратила остальные деньги? Салоны красоты, допобразование для сына, дорогая одежда, доставка – стандартный набор человека и с куда меньшим доходом. Что-то она откладывала на валютный счет, который де-юре принадлежал не ей, но в целом предпочитала сиюминутные траты. Например, дизайнерские очки с линзами, делающими предмайскую Москву темно-розовой. Розовая свежевыросшая зелень, розовые мостовые и розовое одиночество в розовой толпе, семенящей прочь из подземки.
Раньше Светлана розовый ненавидела. Это был цвет людей, которые корчили из себя властителей мира – корчили в клубах, ресторанах, на выставках, по телевизору и в культурных центрах. Она сразу замечала их – по розовому блеску кожи. Неважно, будь то стареющая интеллектуалка на радио, которая самодовольно посылает всех налево и направо, или молодой коммерс на «мерседесе», который тебя, секретутку, желает склеить за обед в суши-баре. Приятельницы намекали Светлане, что следует нравиться подобным людям. Что коммерс на «мерседесе» – принц на белом коне. Светлана кивала, а про себя думала сломать систему. Стать королевой без принца.
Правда, принц вскоре появился, причем почти такой, какого Светлана хотела в школе. Не на коне, а в военной форме и со служебным оружием в сейфе. Оружие нравилось Светлане больше, чем долларовые банкноты. В оружии была драконья красота. В банкнотах – змеиная фальшь.
Считается, что змий в русской традиции – синоним дракона. Светлана видела разницу. С красивыми драконами боролись рыцари из европейских легенд, по факту либо неприкаянные полуразбойники, либо облапошенные идеалисты. Неуклюже длинного змия побеждали богатыри: либо талантливые рекруты из простого люда, как Никита Кожемяка, либо святые вроде Георгия Победоносца. В мире Светланы, полном символизма, банкиры и дельцы поклонялись противным змеям, военные – крутым драконам.
Герб Москвы неслучайно вызывал у Светланы чувства сродни тем, какие некогда она испытывала, проходя мимо сталинки аспиранта РГГУ, в которого была влюблена до знакомства с принцем. Аспирант водил на свидания, окрестил «эльфийкой», целовал в шею три раза на прощание, а потом тупо надоел. Надоел разговорами о единении с народом, нездоровой любовью к противным устрицам и кожей, подернутой розовым блеском. Именно тогда Светлана стала этот блеск различать.
Принц из драконьей касты появился после аспиранта. Первые пару лет он был могуч, свиреп и прекрасен. Потом у них родился сын, синеглазый и крикливый младенец. У Светланы появились бессонные ночи и два седых волоса. У принца все чаще появлялись командировки и какая-то печаль вместо былой свирепости. Вскоре оказалось, что принц фанатеет по змеям сильнее, чем по драконам. И даже якшается тайком с иными гадюками. Светлане оставалось только пожимать плечами. Сын уже учился в школе, когда она поняла, что ей нужен какой-нибудь Федот-стрелец, а не особа благородных кровей. Благородные сплошь предавали драконов в пользу змей. И принц, считала она, предал ее во всех смыслах, предал непростительно. А вот Георгий Победоносец ни за что не предаст, Светлана точно знала. Едва она увидела флаг с гербом города, развевающийся около пруда в парке, то решила подойти поближе, к берегу.
Она искренне гордилась, что была частью команды, которая сделала город по-настоящему клевым. Например, снесла под корень прыщи-ларьки чуть ли не за одну ночь – лихо, по-богатырски очистила улицы от ужей и медянок. В этом парке возле дома тоже чувствовалась рука команды: ровные тротуары, элегантная металлическая оградка, ухоженный пруд.
Светлана часто бродила здесь после рабочего дня и представляла, что рассказывает какой-нибудь молодой журналистке о своей жизни, дает интервью и справедливо костерит розовых людей-змеепоклонников. Она видела себя в ряду хозяев страны, видела, как одним фактом своего успеха унизит всех обидчиков и вероломного принца, сделает это без прямой мести, о которой тоже порой мечталось, но которая пока казалась совсем уж крайним вариантом.
От подобных фантазий отвлекло совпадение. Светлана даже сняла очки. На берегу, у раскидистого дерева, сидел сын. Прямо на траве, растрепанный, в школьной форме. Вместе с девушкой. О девушке сын упоминал вскользь, дескать, из-за нее поругался с папашей-принцем. Что ж, поделом папаше.
Да какое совпадение? Все логично: сын и Светлана, понятно, живут недалеко, тут ближайший к их квартире красивый парк. Куда еще вести девушку, если тусишь с ней на районе? Девушка Светлане понравилась: остроугольная, не слишком красивая, но и не уродина. Усталые глаза выдавали усердную натуру. Парочка разглядывала уток, которые клевали что-то в воде посреди пруда.
– Я рад, что обошлось, – сказал девушке сын.
– Не обошлось, – ответила та. – Просто пока не так серьезно, как мне казалось. Есть пространство для маневра, и то ладно.
– Опять у тебя пространства… – Сын робко приобнял девушку. Она сидела мрачная, чуть нахохлившись. На горке поодаль стояла открытая беседка с колоннами, и оттого пруд, переливаясь ртутной белизной, напоминал озеро при древнем святилище.
– Что за утки? Оранжевые какие-то…
– Огари, ты не знаешь?
– Нет. – Девушка придвинулась к воде. – Они здоровые, выглядят как сказочные лебедища… или фениксы.
– Значит, – сын заискивающе улыбнулся, – утки-фениксы. Зимой замерзают, превращаются вообще в снег, а по весне возрождаются. Ну, из растаявшей воды.
Глаза девушки вдруг зажмурились. Так Светлане показалось. Она не стала подходить, смущать. У сына, похоже, первая серьезная пассия. Очки Светлана надела обратно, вернула презираемый розовый оттенок. Вздохнула и зашагала в сторону дома. Воображаемый журналист спрашивал: «Ваш сын – атташе в нашем посольстве в Германии. Помогла ли ему в карьере очевидная связь с вами?»
«Нет, никаких связей. Моя поддержка всегда была – отправить на подготовительные курсы, накормить, поделиться советом. Оплатить репетитора, если требуется. Но сто процентов ничего больше. Мы не продаемся за деньги и не покупаем никого, кумовством не страдаем. Мы служим».
Часть вторая
Arroganz ist ein Fehler[5]
Согласно золоченой табличке на входе, гимназия, где учился Глеб, отличалась углубленным изучением иностранных языков. Престижная, как трюфельная паста, – не каждому по вкусу, но вроде круто, деликатесно, и некоторые давятся через силу. Мишане, например, Глеб советовал перевестись в математическую школу. Тот отнекивался, что разделение на технарей и гуманитариев устаревшее, языки нужны любому и чего ты, в конце концов, пристал. Мишаня часто хватал тройки на устных экзаменах, потел перед ними в коридоре, повторяя монологи, и тряс рыжей башкой, словно шаман в экстазе.
В конце десятого класса, кроме английского, сдавали второй язык, в случае Глеба и Мишани немецкий. В темном коридоре около экзаменационного кабинета не было ни стульев, ни свежего воздуха. Матово-бежевые стены, казалось, поглощали весь кислород. Еще и болталась по коридору чертова дюжина сдающих с ноутбуками вместо тетрадок: старинную традицию проверять знания зубрежкой монологов учителя не нарушили, а дополнили – потребовали придумать ко всякой теме оригинальную презентацию, и повторяли ученики по слайдам. У Мишани, как обычно, дергалась от волнения голова. Глеб стоял с ним рядом. Он сдавал первым, но результаты объявляли в самом конце – пришлось маяться вместе с остальными. Мишаня, наоборот, хотел последним. Правда, когда завуч по языкам пригласила пятого, Мишаню легонько подтолкнули в сторону кабинета.
– Давай ты, а то после тебя одни девочки, – сказала очкастая блондинка из параллели, отличница, которая тем не менее всегда до упора учила в коридоре.
Мишаня пробормотал булькающим голосом:
– Я бы еще почитал минутку. Можно следующим?
– Михаил, перед смертью не надышишься, – ответила завуч с ласковой улыбкой.
Она вела у Глеба немецкий – маленькая седая женщина, почти старушка, но на редкость бодрая. Она ездила на русско-немецкие форумы, писала статьи и однажды посвятила целый урок экологической реформе в Европейском союзе. Обычно мягкая в общении, принимая экзамены, завуч лютовала эскападами из разряда: «Kannst du mir etwas von Goethe jetzt vorlesen? Ein paar Zeilen reichen erstmal. Nein? Warum nicht? Wozu lernst du denn diese Sprache, wenn du dich für die Kultur nicht interessierst? Für den Biertourismus ist der Google-Übersetzer schon genug»[6].
Глебу, как и ей, претила манера одноклассников зубрить прямо перед сдачей. Иногда он подкалывал какого-нибудь обеспокоенного хорошиста: «Что у тебя за тема? Sehenswürdigkeiten?[7] Обязательно расскажи про буковый лес рядом с Веймаром. Убийственно красивое место. И не забудь, что раньше там была суперская биржа труда, где башляли каждому свое».
В этот раз Глеба ничего не веселило.