В супермаркете работали две кассы, и в обе была одинаково длинная очередь. Стоять с пакетиком разрыхлителя и пластиковой банкой муки в руках было муторно настолько, что ноги невольно начали пританцовывать. Впереди парочки брали по три-четыре пачки шашлыка, чуть ли не ящиками пива затаривались компании студентов. Глеб ненавидел пиво, ненавидел парочки. Ненавидел запах кленового сиропа, бутылку которого разбил пухлый ребенок. Разбил, и ни тени испуга на личике. А родительница, крашенная в рыжий сударыня с вываливающимися из блузки грудями, спокойно ему сказала: «Ничего, оплатим». Глеб мысленно поблагодарил маму, что она всегда корила его за проступки, пусть порой и перегибала.
Дома наконец ждало сообщение от Ани. Поздравления, правда, оказались дежурные, будто и не совсем Анины, даже фраза «Пусть боги тебе помогут» сопровождалась чередой скобочек, словно Аня уже не относилась к своему политеизму серьезно. Зато она написала, что заказала Глебу домой подарок, который скоро привезут.
Через час действительно позвонил курьер. Вручил тяжеленную коробку и пакет. Мама, поставив тесто побродить, срулила на педикюр, так что Глеб, не опасаясь лишних комментариев, распаковал Анин подарок прямо в гостиной. Вернее, даже не распаковал, а порвал упаковку. Возиться с трехслойным картоном терпения не хватило. Внутри был черный ящик с полупрозрачной пластиковой крышкой, за которой угадывалась круглая платформа, напоминавшая киношные аэродромы для летающих тарелок. В недоумении Глеб отложил ящик, заглянул в пакет и все понял. Виниловый проигрыватель. С пластинкой в пакете. Группа уже знакомая, трип-хоп, конечно.
Аня прислала в мессенджере: «Мне пишут, что ты получил. У тебя же есть колонки? Вот их надо подключить. Я увидела на блошином базаре один такой старый и подумала, тебе понравится. Что бы с нами ни случилось, пусть будет радовать».
Пусть будет радовать. Ага. Как на нее непохоже. И еще – что бы с нами ни случилось… Глеб устанавливал проигрыватель раздраженно, как если бы получил откуп, дорогую игрушку вместо чего-то по-настоящему важного. Он провозился целый час, настраивая звук, разбираясь в кнопках, подыскивая подходящее место в комнате. В итоге ящик поместился на письменном столе, рядом с ноутом. Глеб включил уже знакомый альбом, убедился, что звук настроен как надо, и сел на кровать.
Черный диск вращался водоворотом, засасывал в себя, одновременно наполняя комнату монотонной музыкой. Глеб не знал, сколько времени он провел, пялясь на пластинку. Музыка кончилась, а он все сидел. И вроде бы слышал, как вернулась мама, вроде бы ответил на поздравительную эсэмэску какой-то дальней родственницы. Или даже двух дальних родственников. Счастья, здоровья. Удачи, благополучия. Успеха во всех делах. Чтобы учеба была в удовольствие. Любви, тепла, радости. Гармонии, взаимопонимания. Успехов, братан. Всего тебе несбыточного. Свершений! Здорачи, благовья! Люспехов, счабви!
В чувство привела мама, крикнула из прихожей:
– Пойдем пирог есть!
Глеб тут же вскочил, убрал пластинку в бумажный чехол и вышел в гостиную.
Там было теплее, чем обычно, и в нос бил сахарно-кисловатый дух. Огромный пухлый пирог лежал на тарелке в центре стола. Вокруг стояли хрустальные рожки на длинных ножках – любимые мамины фужеры.
– Ну что, именинник, откупоришь игристое? Бутылка в холодильнике.
– Угу, – согласился Глеб без особого энтузиазма.
– Спал, что ли?
– Нет.
Едва Глеб снял мюзле с бутылки, в прихожей раздалась протяжная монотонная трель.
– Это, наверное, к тебе гости, – сказала мама. – Кто-то из школы поздравить явился.
Глеб заковылял к двери, глянул на экраны видеонаблюдения.
– Там отец.
Мама сморщилась, но почти сразу изобразила улыбку:
– Так открой. Не удержался он до своего ресторана.
Глеб открыл. Правда, впустил будто не отца. А кого-то… нет, даже что-то другое. Сначала Аня, теперь вот – сплошные метаморфозы. В руках у отца была прозрачная папка. На шее галстук, на пиджаке запонки. Даже по собственным пижонским стандартам отец оделся как на парад. И говорил он по-генеральски, но как генерал проигравшей армии.
– Подарочек! – Отец положил на стол папку, где было несколько бумажных листов. – Довольны? Там, помимо прочего, пара доков с отчетности моей, специально для Светланы Игоревны… а то чего через посредников, которые фактически с обыском…
Он стоял посреди гостиной, смотрел на маму, и Глеб старался не замечать его взгляд. Но говорил отец скорее с Глебом.
– Умница Света у нас. Она ведь повода давно ждала. Так ей хотелось меня нагнуть.
– Не все ж тебе нагибать. – Мама с нарочитым безразличием пожала плечами.
– Ты взрослый, Глеб, должен знать. Ты получил от меня, Глеб, что хотел. Благодаря маме. А мама – благодаря товарищу подполковнику. Ты спроси ее! Спроси! Кого и как! И куда! И почему обязательно через это все надо, да?
Отец срывался не на ор, а на шепот, но шепот громкий, переходивший в гневное бормотание.
– Пап, успокойся.
– Успокоиться? – Отец махнул рукой, словно отогнал невидимую муху, подлетевшую на сладкий аромат клубничного пирога. – Да вы два сапога пара!
Он развернулся и вышел назад, в коридор, так же молниеносно, как вошел. Глеб цепенел посреди гостиной, держа в руке мюзле. Потом он услышал мамин голос:
– М-да. Истерика – что-то невиданное. Я за другого выходила.
Глеб швырнул мюзле на стол, понесся в прихожую, на бегу надел кеды и затопал вниз по лестнице, силясь опередить лифт, на котором уже успел уехать отец. Оставшись одна, мама открыла игристое – глухим, кратким звуком. Из горлышка не вылилось ни капли, лишь дохнуло спиртным дымком. Она спокойно налила вино в рожки-фужеры себе и Глебу. Затем осушила залпом оба и наполнила их снова, вдобавок сделав три глотка прямо из бутылки.
Глеб вернулся минут через пять. Громко хлопнул дверью, взъерошенный, запыхавшийся. Спросил как-то буднично, невпопад:
– Ты угрожала ему?
Мама взяла в руки фужер и посмотрела на Глеба чуть окосевшими, но серьезными глазами.
– Не-а. Просто я отказалась дальше прикрывать его качалочку от проверок, раз он отказался тебе подмахнуть.
– Что? – Глеб рухнул на стул, на место именинника, где остывал пирог. – Прикрывать? Он же честно вел…
– Сто процентов. Ну, был момент, я ему помогала по старой любви обойти бумажную волокиту и возможные осмотры его качалочки. А теперь придется без меня.
– Но ты напомнила, что он теперь без тебя… конкретно этим… кто делает проверки?
Мама молча отхлебнула игристого и села на диван, не ответила. Глеб взглянул на папку. Согласие на выезд несовершеннолетнего. Как и просили.
– Он подписал?
– Ага, – подтвердила мама. – Теперь уедешь к своей Ане, если заработаешь достаточно. Мой друг из консульства обещал уладить с визой. Тебе со мной повезло.
Глеб вздохнул. То ли от страха перед своим везением, то ли от абсолютной ясности, что мама угрожала отцу. Угрожала и была этим явно довольна.
– Ты думаешь, он-то открыл тогда все честно? Откуда он брал шиши на такую квартиру себе одному, на такую аренду? Мужик из органов… в общем, с днем рождения, – сказала она Глебу и подняла фужер. – Будешь пирог?
– Пирог не буду. Может, мне тоже не играть по правилам? Раз все по ним не играют?
– М-да… Ну смотри, в любой игре без правил всегда есть правила другие. Неправильные.
Глеб взял фужер со стола, приблизился к маме, чокнулся. Звон хрусталя ударил в уши знакомой болью. Глеб скривился и поставил фужер обратно.
Утром он написал Володе, что согласен поработать на депутата.
Избирательная история браузера
ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 ИЮЛЯ
09:12. GISMETEO: ПОГОДА В МОСКВЕ СЕГОДНЯ, ПРОГНОЗ ПОГОДЫ МОСКВА НА СЕГОДНЯ, МОСКВА (ГОРОД ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ), РОССИЯ
Отец Глеба считал, что это поколенческая привычка – узнавать, какая сейчас погода, в интернете, хотя вот же окно и видно в нем: день, как впервые использованный электрочайник, теплый и без осадков. Глеб с отцом не соглашался: «Фишка вообще не в годах рождения. Фишка в характере». И новый начальник – не сам депутат, конечно, а руководитель избирательной кампании, дальний знакомый Володиного папы, – тоже был явно из тех, кто цифрам доверяет, не пейзажам. Глеб воображал, как этот мужик под сорок, низкорослый, щуплый, просыпается дома в огромной пустой кровати и первым делом тычет в экран: какие новости, сколько градусов, сколько зараженных. Экран спасает мужика под сорок от вида утренней пустой кровати, мокрой скомканной простыни, еще накануне кипенно-белой. Несмотря на тщедушность, начальник обладал низким красивым голосом. Он звал подчиненных бойцами. Глебу такое обращение неприятно нравилось – звучало оно пошло, а внутри что-то умоляло: согласись, классно же быть бойцом, ну, в каком-то смысле так же оно и есть… В каком-то смысле Глеб теперь ощущал себя предателем: Аня свинтила, боясь людей из правительства, а он стал работать на человека, с людьми из правительства как минимум официально солидарного. Причем работать стал, чтобы к Ане поехать. Получалась неловкая пищевая цепочка – круговорот то ли страха и любви, то ли просто страха.
10:14. РОССОШАНСКАЯ УЛ., 4 – GOOGLE КАРТЫ
Россошь со старославянского означает фактически расселину: овраг, долину либо развилку реки, что тоже в определенном ключе земная неровность. Глеб в неровностях шарил. Ему и думать о них было впадлу: с отцом глухо, тот злится, не хочет видеть, а мама – сама милота, заботливая, только буйствует куда хлеще в своей заботе. Последнее время она все больше Глебу улыбалась, но улыбалась как-то не по-матерински. «Не стоило оно того, не стоило», – думал Глеб и нет-нет да и спрашивал себя: может, надо было забить? Забить на Аню. И тут же сводила шею упрямая тоска, как будто признавал он, что маленький мальчик и не дорос еще девочку любить как взрослые: поплачь, поканючь, может, кто сопли вытрет, ахахах, это ведь на самом деле тебя увозят, далеко-далеко в страну серости. Нет уж, достал нож – режь.