14:16. БИТЦЕВСКИЙ ПАРК – GOOGLE КАРТЫ
Красить баннеры оказалось трудно, хотя они стояли невысоко. Чтобы вывести «Масон», следовало встать на припасенную в кустах деревянную колоду, а затем на цыпочки и, еле удерживая равновесие, распылять вонючую краску на вытянутой руке, будто вкручиваешь лампочку под высоким потолком, стоя на табурете. Глебу предлагали взять раскладную стремянку, но он посчитал, что таскать ее с собой – привлекать лишнее внимание. С баннерами нужно было управиться быстро, пока цепкие глаза какого-нибудь зеваки не засекли. Другое дело – падик. Тихий, пыльный, уютный. Почти как родной, но подревнее и победнее. Глеб как вошел, тут же чихнул. Почтовые ящики стояли в ряд железной панелью. Они были наполовину раскурочены и приветствовали, бросив заранее под ноги, точно цветы, буклеты парикмахерской и наркологии. Первая листовка прилипла у лифта. Вторые две – у ящиков. Дальше по одной на этаж, чтобы сэкономить. Глеб увлекся, не услышал сперва, как на четвертом этаже к нему обратились с лестницы: «Здравствуйте». Следом окликнул грудной женский голос: «Скажите, как вас зовут? Сколько вам платят?» Вторил голос мужской и звонкий: «Ты звездой станешь, пац». И только тогда, наклеив очередную листовку, Глеб наконец развернулся: пара, он и она, в куртках легких, на вид лет по тридцать, видимо, домой идут. Оба снимали Глеба на смартфоны. У Глеба была инструкция на подобные случаи. Разворачиваться и уходить, молча, прикрывая лицо руками. Так он и сделал. За ним не погнались, просто закричали вдогонку. Мужской звонкий голос: «Куда же ты! Стой! Ты закон о клевете нарушаешь, в курсе?» Женский грудной вслед: «Вы работаете на бандита. Вы знаете, что у него судимость?» Глеб шагал прочь, по двору, через квартал, через парк, медленно, тяжело ступая ногами. Пот на лбу выступил, покатился. Хоть и август и вроде нежарко, а душно, душно, несмотря на ветер.
16:49. ВИДЕО БЕЗ СОГЛАСИЯ – 2038 СОВЕТОВ АДВОКАТОВ И ЮРИСТОВ
«Пошло на хуй!» Не разувшись, Глеб глотал воду прямо из домашнего кулера. На полу, на отремонтированном год назад серебристом паркете, растеклась лужа – растоптанная медуза. «Денег и так норм уже, попрошу у отца остаток. Он же предлагал. А начальнику скажу, что увольняюсь». Напившись, Глеб нырнул в свою комнату и напечатал Ане: «С деньгами все ок теперь. Отец спас как только с визой решится дата я скажу. Мы обязательно увидимся!» Сообщение мигом пометилось как прочитанное. Аня давно не отвечала так быстро. О том, что работает на выборах, Глеб ей ничего не рассказывал. Взъерошенный, он тупил в экран, наблюдал за движущимся многоточием в бело-голубом окне диалога. Аня что-то печатала. Потом появились буквы, долго не желавшие складываться в слова, в осмысленные предложения. Черные буквы на бело-голубом фоне.
Анна 18:11
я буду рада конечно тебя всегда увидеть но наверное тебе лучше потратить эти деньги на что-то другое. просто я как раз сегодня хотела предложить тебе созвониться но ты сказал вчера у тебя работа. хорошо что ты работаешь так много судя по всему тебе нравится это круто правда я рада. И рада буду тебя принять. но если честно просто я не вижу перспектив у нас как у пары потому что ты приедешь потом уедешь какой смысл? нет. правда. Я очень ценю наши дни. ты мне дорог. но давай исходить из того как есть. делать вид ни к чему. рано или поздно ты найдешь кого-то или я. В школу немецкую ты я так поняла не хочешь пробовать или не можешь. перспектив не вижу их нет ведь правда. не обижайся. Я очень скучаю по тебе и хочу поскорее встретиться, но думаю вот что честно будет – давай перейдем в свободные отношения?
Рукава времени
Москва к осени понежнела: панельки и высотки по утрам отсвечивали бежевым так, словно были измазаны детским кремом. Глеб ходил в школу и ни во что там не врубался. Он делал домашние задания, посещал дополнительные курсы, но учеба превратилась в какую-то мобильную игру, которую нужно было пройти ради пустопорожних очков. Вот пример, вот упражнение на пунктуацию, вот реферат про генетические цепочки; толстая тетрадь, тесты егэшные, пауэр пойнт и скачанные картинки из гугла…
Мама вернулась в Москву и каждый день долго разговаривала с кем-то по видеосвязи. Глеб часто слышал, как из соседней комнаты доносились ее тирады, то сердитые, то восторженные, но всегда неразборчивые. Одним пасмурным утром Глеб застал маму, видимо, после бессонной ночи, сидящей на кухне в длинной майке. Мама не заметила Глеба, не пожелала доброго утра. Глеб спросил ее, как дела.
– Меня могут назначить губернатором, – призналась она. – Круто, да?
– Круто, – ответил Глеб без энтузиазма.
Мама спросила:
– Ты виделся с папашей?
– Да.
– И что он, злится?
– Не очень. Предлагал пожить у него.
– Вот сволочь, переманивает.
Глеб поморщился. Отец дал ему денег, подобрел как будто, но Глеб не знал теперь, лететь ли после Аниного объяснения, на которое толком не нашлось вразумительных реплик. Аня писала. Интересовалась, как жизнь, как уроки, но вела переписку уже как-то иначе. Почти без скобок. Свободные отношения – всю привязанность к Глебу Аня за скобки вынесла.
«Я всегда буду рада тебя видеть», – повторяла она. Ладно хоть не называла другом. Глеб все время размышлял, что с этим делать.
«Раз уж собрался, надо…»
«А смысл какой…»
«Она иудушка, залепила…»
«Хоть страну увидишь…»
«Вообще, она права же, по сути…»
«Тебя так-то унизили, где самоуважение?»
Бывало, Глеб утром твердил себе: «Хватит париться, напишу Ане вечером, что беру билеты на католическое Рождество. Визу с двадцатого декабря обещали сделать». Вечером же продирало обидой, вспоминалось потраченное на… да просто потраченное лето. «Нет, пока не буду ничего конкретного говорить, еще подумаю до октября». В итоге Глеб лишь печатал Ане дежурные ответы наподобие «Все ок. Ты как?», а в остальном молчал.
Когда октябрь кончился и пришла пора что-то решать, взбесился Володя. Сначала он прислал эсэмэску: «Ты самая мерзкая мразь, которую я когда-либо встречал в жизни. удач».
Глеб в тот момент делал физику и выронил карандаш. Карандаш упал на тетрадь – зачеркнул F, фокусное расстояние линзы, – прокатился по столу и упал уже на пол, звякнув о батарею так, что в очередной раз резануло уши. Глеб хотел было написать Володе в мессенджере, но понял, что заблокирован, позвонил – гудки и только. Тетрадь свалилась следом, зашелестела. Володя прислал новую эсэмэску: «Думаешь, я не знаю че у вас там с Надей было? Я вас видел на Цветном вместе, как вы за ручку гуляли».
Глеб действительно иногда виделся с Надей. И они действительно иногда гуляли на Цветном, как раньше гуляли втроем, пока Володя не пропал, но «за ручку»? Может, думал Глеб, он помогал ей переступить через лужу?
«Ну нет, это же Надя, она ненавидит любую галантность».
Тетрадку с доконавшей физикой нога пнула глубже под письменный стол. Глеб втайне рад был отвлечься от задачки про точечный источник, хотя планировал решить ее до ночи кровь из носу – и так все медленно идет, любой паршивый пример не лезет, еще и ливень за окном, и никто нигде не ждет на самом деле, даже мама хочет улететь снова в Сибирь. Он отправил Володе: «Харэ! Мы гуляли просто так. Вдвоем – потому что ты сам на связь не выходишь сто лет. Мы вообще думали, ты на Кипре песни поешь».
Володя: «Не пытайся лечить мне. Я вас больше знать не хочу. Два неудачника».
Надя была удивлена не меньше Глеба. Ей Володя ничего не написал. Наоборот, как оказалось, он ее месяц назад везде заблокировал. «Ревность?» – спрашивал Глеб у Нади по телефону. «Думаю, не ревность. Думаю, психоз», – отвечала Надя. «Он заряжается?» – «Не знаю. Но догадываюсь». – «Догадываешься?» – «Догадываюсь».
Надя испугалась, что Володя начнет ее донимать. Глеб кое-как успокоил ее. Сколько они общались втроем с ним, как можно было скатиться в такую дичь?
Физика осталась лежать под столом. Ночью Глеб ворочался и дремал от силы четыре часа, а утром собрался на пробежку. Он был в той сонной тревоге, какая случается в аэропорту в чужой стране после объявления об отмене долгожданного рейса. В пять утра Глеб умылся холодной водой, нацепил сизые шипованные кроссовки и отправился по любимому маршруту. Он помчался к остановке, где срослись два тополя.
Осенний туман всегда казался ему холоднее и гуще весеннего. Но в то утро туман стоял даже по меркам осени аномально плотный, и некоторые машины, как потом сообщали в новостях, поворачивали не туда и врезались в уже безлистые деревья. Трамвай подъехал, как раз когда Глеб добежал. Он запрыгнул внутрь, не обращая внимания на номер. Чувствовал, что подъехал тот трамвай, который нужен. Внутри пахло чем-то сырым и древесным. Глеб кашлянул, огляделся: в вагоне сидели две старушки, укутанные в толстые розовые платки. Лица смутно знакомые.
Из окон трамвая ничего нельзя было разглядеть. Сплошная облачность. Зато уже спустя две минуты легко различались ее оттенки. Бело-серый уступал дымному, темноватому, а где-то в глубине, чудилось, маячила пористая лазурь. Глеб надел наушники, хотел включить что-то из рэпа, но связь пропала. Тогда он поставил единственный скачанный альбом. Старый джаз: гигантские музыкальные шаги, тонущие среди рваного ритма. Сперва Глеб воображал привычные картины средневековых баталий, но они почему-то получались декоративные, состоящие из киношных жестов, и вскоре он просто повернулся к окну, уставившись в оттенки пелены. Когда последняя композиция стихла, трамвай замер. Двери открылись, Глеб огляделся – старушек уже не было. Конечная. Пора выходить.
Я пишу это в конце января пока еще не наступившего для Глеба года, печатаю на стареньком ноуте. Среди коллег болеет очередным штаммом вируса каждый третий, и все чаще мне по работе присылают письма, которые начинаются: «Извините, что долго не отвечала, слегла». Стоит приятная, в меру морозная зима. Я никуда почти не высовываюсь. Работа съедает процентов семьдесят времени, а не работать я не могу. На кухне бардак, посуда не мыта третий день, на карточке десять тысяч, на которые необходимо прожить до середины февраля. Когда последний раз я беседовал с кем-то вживую? Точной даты не назвать.