Летом я сказал брату, что в детстве хотел уметь читать мысли. Сейчас я хотел бы обладать суперспособностью останавливать время на несколько дней. Чтобы ничего никуда не двигалось – чтобы замирали часы, люди и небесные светила. В застывшем мире я пошел бы в магазин за продуктами, оплатил бы их на кассе самообслуживания, прибрался бы дома, поменял постельное белье, приготовил ужин, почитал книжку и выспался. А на следующий день прогулялся бы вдоль канала, а затем поработал бы над книгой в охотку часов эдак пять. Классно было бы запрыгивать в подобные рукава времени, восстанавливать там силы, выбираться из потока сообщений и рабочих задач в чистое, пустое поле. Кто-то скажет: это выходной. Нет, в выходные неизменно что-то да настигает. Мне нужно, чтобы мир стопорился вместе со мной. Впадал в спячку. Интересно, что бы сказал мой брат о такой сверхспособности? О такой мечте? Я с ним не виделся с новогодних праздников.
Отвлекает звонок в дверь. Я пугаюсь, вскакиваю и бросаю взгляд на часы. Полдвенадцатого ночи. Кто может прийти? Все друзья пишут сначала, предупреждают, а если что-то срочное, то звонят. Я закрываю ноут. Крадучись подхожу к двери и смотрю в глазок. Там стоит Глеб, одетый совсем не по погоде, закоченевший.
– Ты чего в одной майке? – я щелкаю замком, впускаю его, хотя немного стесняюсь бедлама: на диване валяется дырявый пакет с витаминами, лежат пестрой горкой кофты и рубашки.
– Откуда я знал, какая у тебя погода? – Глеб разувается, швыряет кроссовки рядом с моими сапогами.
– Но ты же как-то понял, где я живу. Будешь чай?
Глеб кивает.
– Понял точно так же, как ты якобы просекаешь иногда, что я думаю.
Мы идем на кухню. Я беру с полки молочный улун, вижу, что надо помыть стеклянный заварник, где тухнут остатки позавчерашнего чая.
– Лучше пакетик завари. Любой, – хмурится Глеб. – Или вообще воды дай. Я же с пробежки. Пить хочу.
– Ты на трамвае приехал?
– Угу. Через туман.
– То есть у тебя в некотором смысле рукава нашлись…
– Чего? – Глеб снова хмурится, садится на табурет у плиты.
Я заливаю кипятком подаренный родителями матэ. Других пакетиков у меня нет. Протягиваю чашку. Лицо Глеба, правильное, прямолинейное, выражает что-то среднее между грустью и злостью.
– Ты сразу объясни, зачем пришел, – говорю. – А то у меня работа на сегодня не до конца сделана. Надо еще аннотации допилить на сайт.
Глеб отхлебывает матэ. Ему бы, конечно, пошло пить из нормального калебаса, через бомбилью, но ничего подобного у меня нет.
– Я хочу, чтобы ты выкинул эту гадость.
– Да, матэ горьковат, так задумано.
– Я про твою байку обо мне. Удали.
– Почему байку? Я же вроде не вру.
– Даже в мелочах? Короче, мне не нравится.
– Не нравится что? История о твоей замечательной работе на выборах? – усмехаюсь.
– В том числе. Это я вообще вспоминать не хочу.
– Ладно, я могу написать об этом не напрямую, раз ты просишь. Придумаю какой-нибудь ход, чтобы оставить суть без подробностей.
– Да мне и остальная моя жизнь не нравится. Все идет через жопу. А тебя послушать, там вообще адок.
– Не сгущай краски. Я тоже не очень доволен своей жизнью.
Глеб с громким стуком ставит чашку на стол. Матэ проливается, течет салатово-желтой лужей.
– Я не просил тебя обо мне писать! И просто хочу решить… у меня везде проблемы какие-то. Родители, Аня, даже Володя…
– Ты у меня совета, что ли, просишь?
– Ты же пишешь обо мне. И что-то наверняка понимаешь.
Я выдвигаю табурет из-под стола и сажусь напротив Глеба.
– Во-первых, я ничего не понимаю. Во-вторых, если ты думаешь, что я как-то могу повлиять… Скажи, ты хотел бы что? Послушаться отца и забить на все?
– Не знаю.
– Ты сам и сделал этот выбор. Зато теперь ты даже с гиперакузией не особо заморачиваешься. Кстати, вот где точно могу дать совет: начни снова принимать пилюли, которые прописывала терапевтка.
Глеб кладет чашку в раковину, к холмику грязных тарелок и стаканов.
– Ладно, короче, ты – зануда, – говорит он. – Нет, правда. Пиши вон про Аню лучше. У нее наверняка жизнь покруче и поярче.
– Думаешь, мне интересна та жизнь, которая покруче и поярче?
Глеб ничего не отвечает. Он молча шагает в прихожую и надевает кроссовки.
– Может, тебе теплое чего накинуть? Там зима.
– Спасибо, не надо. Мой трамвай недалеко, – отвечает Глеб и уходит не прощаясь.
Утка
Под утро Глебу приснилось, что у него на лбу появилась коричневая родинка. Как у Ани, по центру, над переносицей. Глеб еще подумал во сне, что превратился в Аню, и почему-то обрадовался почти до слез. Сон быстро вылетел из головы – мама разбудила, предложила пройтись до «Флакона» и закупиться шмотьем на зиму.
– Как дела у папы? – поинтересовалась она, когда выдвинулись из подъезда навстречу снегу с дождем.
– Норм.
– Ты не куришь? У тебя нет сигареты? – спросила она вдруг, пряча руки в карманы.
– С чего бы? – фыркнул Глеб.
– Не знаю… Папа ничего не говорил про меня? Не предлагал снова к нему переехать?
– Последний раз, когда мы виделись, ничего не предлагал.
– М-да…
– Что-то случилось?
– Пока нет. Про меня пустили слухи на новой работе. Есть подозрение, что твой папаша подкладывает свинью.
– Какую свинью?
Мама замедлила шаг. Вздохнула – изо рта вылетел снежный пар.
– Когда мы в двухтысячном году познакомились, я работала в банке консультантшей, это всем известно. Банки в то время другие немного были… Иногда, знаешь, приходили люди, которым давали кредиты или вклады на выгодных условиях, или… просто им нельзя было отказать. Я сама ни в чем таком не участвовала, но мой банк, в общем, попал в историю с отмыванием валюты. Его давно закрыли. Теперь кто-то настучал, что я там не просто девочкой на побегушках полгода скакала, а была замешана…
– А ты была? Я никому не скажу, – наивничал Глеб, по давней традиции придерживая маму за локоть на лестнице. Они спускались в подземный переход, где мужик в военной форме пытался бренчать что-то грустное на расстроенной балалайке.
– Полная утка. Меня бы и не подпустили к такому. Я уже после свадьбы в серьезные вещи вникала… но чисто по госслужбе, не с их финансами, – брезгливо нахмурилась мама.
– Ясно, – соврал Глеб, не осмеливаясь продолжать расспросы.
На «Флаконе» мама купила себе зимние сапоги, а Глебу асимметричную черную парку от итальянских дизайнеров. Парка приглянулась ему вычурной кривоватостью и большим капюшоном. Погода стояла мерзотная, с неба падали едва ли не сопли. Заняв руки нескладными крафтовыми пакетами, решили не возвращаться домой сразу, а сделать перерыв на кофе. Глеб уговорил маму заглянуть в израильскую шаурмечную, которую она заранее презирала как место с самообслуживанием и сарайным интерьером. Однако предубеждения быстро развеялись.
– Здесь вкусно. Спасибо, что показал, – одобрила мама.
Она с удовольствием жевала рыжий фалафель, ковыряясь вилкой в маринованных перцах и баклажанах. Место заняли возле окна, где не так несло куркумой и откуда открывался вид на здания бывших цехов.
– Как твоя Аня? Ждет? Когда билеты брать будешь?
– На днях.
– Я смотрю, ты несильно рвешься к ней. А какая была любовь.
– Почему была? Кстати, о любви. – Глеб набрался храбрости. – Ты вот мне никогда толком не объясняла, почему вы разругались с отцом.
– В смысле? Ты сам был свидетелем. Он ушел в отставку, сделал себе липовые справки о здоровье. Ныл постоянно про то, что власть плохая. От меня требо…
– У тебя был кто-то?
Мама резко перестала жевать.
– Нет. Тут проблема с ценностями. Знаешь, как Сталин говорил: «Личное – это политическое»[11].
– У него кто-то был?
– Двое детей от второго брака и один приемный.
– Нет, я не про Сталина. Про отца.
Мама на секунду отвернулась в сторону кухни, открытой, чадившей жареной курицей. Глеб заметил, что мама давно не делала маникюр и коротко обстригла ногти.
– Была одна девчушка в тринадцатом году сто процентов. Про других не знаю. Елена ее звали, фитнес-тренер. Такая дамочка с гитлеровских плакатов про арийских женщин, грудастая и белобрысая. Она потом слиняла в Чехию вроде, там пристраивать свои дырки. Но его интрижка мальчишеская кончилась быстро. Я твоего папашу почти не ревновала.
– Почти.
– Ревновала к его дурацкой промотанной жизни. Как он профукал свое призвание…
– И сейчас ревнуешь?
– Я что, на допросе? – Мама спрятала усмешки и улыбки, взглянула исподлобья с холодным прищуром.
Глеб отнес грязные тарелки в угол, на стойку возле раковины. Сказал:
– Пойдем домой. Мне надо к контрольной готовиться. Больше не буду спрашивать, не злись.
– Да я и не злюсь.
У отца о Елене Глеб тоже не спросил. Да и волновали его больше мамины подозрения. Глеб снова задумался, а не остаться ли с отцом, раз мама навострилась в Сибирь, но если мама бывала то загадочно веселой, то агрессивной, отец напрягал иначе: общение с ним иногда наводило скуку.
Впрочем, скука преследовала и так. Глеб каждый будний день готовился к ЕГЭ. Учил правила по русскому, даты по истории и даже запомнил ненавистную архитектуру: памятники, аляпистые дворцы, чем принципиально отличается Покрова на Нерли от Кирилловской церкви. Он ходил на дополнительные занятия и возвращался домой уже после ранних ноябрьских закатов. Безразлично мял подошвами первый снег и вслушивался в новый, вроде бы чересчур заумный мини-альбом «Бульвара Депо».
Спустя несколько дней после разговора с мамой Глеб совершал одну из таких меланхоличных прогулок и тупил на ходу в смартфон. Уведомлений не было, лента состояла из однотипного спортивного бахвальства. По старой привычке Глеб заглянул к Володе на страницу. Володя снова выкладывал фотки: море, пляж, потом какие-то совсем не театральные парни и девчонки в барах. На последней выложенной фотографии Володя стоял во дворе, на фоне кирпичной стены, в обнимку с двумя пацанами в расстегнутых пиджаках. У одного пацана из-под пиджака торчали спортивки. Другой, абсолютно лысый, с блестящими глазами, держал в зубах самокрутку. Подпись гласила: «Моя команда, мои шутеры. Grey steel mafia. Be afraid y’all faggots