– Вы к родственникам? – спросил молодой парень за стеклом.
– Да, – ответил Глеб по выученной легенде. – Надо навестить по состоянию здоровья.
– Проходите.
Как здоровье у Ани, Глеб не знал. Она ничего у него не спрашивала, и он старательно отвечал ей тем же уровнем безразличия, чтобы не опускаться до роли поклонника-собачонки. Он только напоминал ей даты своего приезда. Аня только напоминала ему в ответ свой адрес и номер немецкой симки. Она раз за разом выдавала излюбленную мантру: всегда будет рада видеть. И всегда в этом слышалось: видеть больше не рада. Но пусть Аня перестала верить, перестала ценить, она торкала, стоило вспомнить лицо, зайти на страничку. Она была майским теплым прошлым, не той частью липкой московской житухи, которая с лета началась и чем дальше, тем сильнее воняла чем-то вроде канализации. О том, что бывает липкое в канализации, Глеб знал прекрасно.
Отец ошибся: стена в зоне вылета была не белой, а коричневой, как приторная шоколадка, которую Глеб взял из автомата. Взял не потому, что хотел есть или нервничал перед полетом, а потому, что ему банально надоело ждать.
Ждал он много чего. С начала десятого класса обещались неблизкие, но желанные перемены: конец ранних утренних подъемов, конец изучения неинтересных предметов, высокомерного тыканья от учителей.
Потом и Аня что-то обещала. Не вышло.
Володя обещал. Не получилось.
Мама обещала. Не смогла.
А Глеб, кстати, тоже обещал: Ане – приехать именно на Рождество, Наде – не быть мудаком, отцу – подумать насчет очень разных вещей. Он дохрена всего обещал себе и другим и дохрена всего не смог.
Так размышлял Глеб, взлетая в «боинге». Он любил самолеты, их отлаженность, четкое распределение по местам и педантичную учтивость стюардесс и стюардов. На взлете он всегда ловил от перепада давления кайф, который в фантазиях почему-то увязывал с кайфом героинщиков. Оторвались от земли – бах – вошла игла – бах – трясет – бах – тепло по телу, приход – бах – заложило уши – бах, тяга. Это было странно – вероятно, образы из каких-то фильмов. В реальности Глеб наркоту скорее презирал. Но как же иногда далеки фантазии от реальности.
Когда звякнуло кратко и разрешили отстегнуться, Глеб открыл овальное окошко. Снаружи стелилась плотная ткань облаков.
«Так вот она, белая стена. Вот она где. И никакого мусора, чистота».
Умники и дороги
Чистота улиц и всевозможных казенных домов, за которую так часто и порой оправданно нахваливают Западную Европу, была далеко не совершенной уже в аэропорту. Забрав на ленте чемоданчик, Глеб отыскал туалет и, едва ступил в узкий коридор между писсуарами и кабинками, как услышал под ногами хруст. Кто-то разбил стеклянную бутылку газировки. На белом кафеле пузырилась оранжевая жидкость. Как в меме: пол – это лава. Глеб наскоро умылся, высморкался. После короткого сна в полете постоянно хотелось зевать. Одноразовых полотенец не было, и грибообразная сушилка бесполезно обдула руки. Глеб снова проверил документы. Загранпаспорт, шестьсот евро наликом, медстраховка и справка об отрицательном ПЦР-тесте на коронавирус – все аккуратно рассовано по карманам.
Он не раз путешествовал вместе с родителями: был и во Франции с мамой, и в Мюнхене с отцом, и даже скучал две недели на вилле в южной Португалии, которую в его далеком, но осознанном детстве снимали втроем, еще мало-мальски дружной семьей. За предыдущие поездки Глеб успел смекнуть, что ни одно место не идеально, что такого доступного интернета, как в Москве, нет ни в Париже, ни в Лиссабоне, что еда в московских супермаркетах проигрывает по соотношению «цена – качество» чахлому магазу во французской деревне, а немецкий транспорт бывает катастрофически непунктуален: поезда опаздывают из-за машинистских забастовок, автобусы ломаются из-за водительской удали. Чего Глеб, судя по всему, не успел выкупить – так это что почти во всех выводах, порожденных личным опытом, обобщение обобщением погоняет, а вычисление средней температуры по больнице чревато если не смертным грехом, то смертельной погрешностью. Хотя, конечно, совсем без обобщений человек жить не может, иначе впадет в такую неуверенность и тревожность, что просто наглухо отобьет себе охоту не только открывать рот, но и закрывать по ночам глаза.
В такси до северной железнодорожной станции Брюсселя, где останавливался дневной автобус в Дюссельдорф, Глеб высматривал знаменитые бельгийские церкви и средневековые здания. Кроме парочки симпатичных строений, словно вельветовых, словно рюшем у крыш обшитых, ничего не виднелось. Зато почему-то попадалось много людей с собаками. Глеб насчитал пять странных бельгийских дворняжек с угловатыми мордами и еще несколько гончих, кудрястых и флегматично задумчивых. Чем-то здешние псины отличались, вид у них был унылый, и Глебу тоже передавалось это уныние. Вдобавок белые капли в ушах, как нарочно, разрезая на части привычный шум, играли «Сучий вой» – так переводил Глеб на русский композицию Майлза Дэвиса.
Разумеется, причина уныния заключалась не только в странных собаках, не только в суровом джазе, знании о недостатках Европы и разбитой на полу туалета бутылке. Глеб наконец был один на один с чужбиной, которая забрала Анину любовь. Казалось почему-то, что не родная политота Аню выгнала, а именно чужбина втянула, щедрая на зарплаты и свободы, но жадная до пролитой в душевой воды, жадная до излитой одиночеством души небогатого мигранта, будь то сириец, русский или китаец. Глеб много читал о Германии с того момента, как туда уехала Аня, многое слышал и от самой Ани. О больших счетах за электричество, о беженцах – она говорила, что настоящий политеист не должен быть ксенофобом. Что он обязан соблюдать законы гостеприимства, обязан не замечать цвета кожи, но и гостям в ответ следует уважать твоих богов и твой цвет, а иначе не гости они – враги. Глеб говорил Ане: «То есть небелые обязаны уважать белых? осторожней, по-моему у вас за такое банят». Аня отвечала: «не обязаны. И это на родине ничего нельзя сказать а в гермашке целые партии призывают не принимать беженцев, и я кстати таких не лайк. Я просто за то чтобы все было честно здесь и сейчас, без всякой там ответственности за прадедовские грешища. В конце концов мой прадедушка тоже был крепостной, а не носил пробковый шлем».
Такая переписка случалась в июле, когда Аня с Глебом были максимально удалены друг от друга без особой надежды на скорую встречу. Сейчас, когда разделяло где-то двести километров, переписки не было совсем. Не в первую очередь, но в том числе и по технической причине: Глеб запорол все попытки настроить роуминг. В аэропорту он отправил родителям сообщения, подключившись через вай-фай. Айфон борзо выдавал отсутствие Сети, сколько Глеб ни тыкался на сайте и в приложении. Уже потом, вернувшись, Глеб разберется, что у симки отошел контакт, пока он спал в самолете, потому что телефон оказался чересчур сильно ужат в кармане между ногой и креслом.
Впрочем, автобусная точка легко нашлась и без интернета. Прямоугольное слоеное здание. Холодный ветер, яркое солнце, велосипедная стоянка рядом, выстроены зигзагами навороченные лясики. Так могли бы выглядеть окрестности обычного московского бизнес-лягушатника в начале апреля. Но стоял февраль, и попугаистые, оранжево-салатовые автобусы напоминали Глебу, где он очутился.
– Thank you, come in and take your sit[16], – пробормотал с акцентом, похожим на русский, темнокожий водитель. Он не глядя прочекал куаркод и даже не спросил паспорт.
От кресел в салоне исходил душок то ли жира, то ли фритюра. Место Глебу досталось возле окна, недалеко от водителя. А вот сосед попался странный. Щуплый, чуть облысевший мужчина с очень бледным, почти прозрачным лицом, он разместил у себя в ногах целый ящик пива. Пил, стягивая респиратор для каждого глотка. Вдобавок сосед слушал с мобильника какую-то немецкую техно-попсу, слушал тихо, но раздражала она оттого не меньше. Глеб уже продумывал в голове вежливую просьбу надеть наушники, когда дуболомная музыка сменилась стандартной мелодией звонка.
– Hallo… Oh… Nee… – ответил сосед кому-то нарочито бодро. – Warum so traurig? Ja… Bald bin ich da… Hey!? Weißt du noch? Hey… Wir feiern die ganze Nacht! Die ganze Nacht![17]
За время разговора сосед допил первую бутылку, а когда автобус выехал на шоссе, уже откупоривал вторую и в течение всего пути пил не переставая. Он даже не вышел в туалет в Рурмонде. Глеб косился с удивлением: как столько помещается в худом теле! И не то чтобы типок этот пьянел, он оставался таким же спокойным и бледным, разве что густел вокруг него аромат хмеля. У Глеба засело в голове: «Wir feiern die ganze Nacht! Die ganze Nacht!» Автобус гнал с огромной скоростью. Глеб перекусил добытым еще в аэропорту клаб-сэндвичем и, отвернувшись к окну, наобум включал музыку из плейлиста, следил, как мелькают вдоль асфальта ровно посаженные деревья. В какой-то момент среди сероватых еще полей заблестели долговязые серебристые ветряки – наконец что-то, чего почти нигде не встретить на родине, наконец ясно: действительно сделал то, что обещал. Вшш-пшш. Die ganze Nacht! Как, в конце концов, воспринимать поездку, если не как праздник? «Когда я последний раз вообще что-то праздновал? – размышлял Глеб. – Прошлый Новый год с Володей и Надей? Или раньше, финалку сплава летом перед десятым классом?»
Стоило водителю объявить, что въехали в Дюссельдорф, Глеб перешагнул соседа, допивавшего последнюю бутылку, заранее встал у дверей и выскочил первым – даже чуть не забыл взять чемоданчик из нижнего отсека. Он чувствовал, как просыпается давно, казалось, спящее возбуждение. Хотелось поскорее сесть в местное надземно-подземное метро, в у-бан, двинуть по намеченному маршруту в район под названием Кайзерсверт и встретить Аню, отписаться родителям, а там уже повести ее гулять на Рейн, в ночь, выложить все: что до сих пор хочет быть с ней, что домашний бедлам и школьная рутина доконали, что, если она за, готов хоть нелегалом, гори все пламенем желто-рыжим, как огари, которых они в мае подкармливали.