На главном вокзале, который был совсем рядом, Глеб купил билет, довольный, что его поняла девушка в инфоцентре. Он изучил схему поездов, где какой «гляйс», запрыгнул в подоспевший состав, и в уютном вагоне быстро накрыла приятная усталость. Когда подземка сменилась колеей, по сути типично трамвайной, за окном замелькал город – чуть холмистый и речной, состоящий будто бы сплошь из вывесок и не слишком примечательных, но каких-то особенно плотных домов. Глеб не замечал ничего стереотипно немецкого. Замечал просто непривычное: баннеры мелькали в том числе иероглифами и арабской вязью, где-то вдали высилась башня с пестрой шапкой огней, наподобие Останкинской, но пониже и пожирнее. Он едва не задремал, когда знакомое, заветное слово «Кайзерсверт», произнесенное ласковым женским голосом, заставило вздрогнуть.
Глеб, конечно, как истинный планировщик, скачивал карты с маршрутами, и Анин адрес тоже сохранился в сообщениях: улица, дом, квартира – все это было выучено наизусть. Но вот где именно располагалась улица на районе и как вырулить на нее от остановки, Глеб заранее не посмотрел. Так часто Аня упоминала адрес, так часто рассказывала, что складывалось обманчивое ощущение, будто Кайзерсверт впитался в мозг до каждого квартала, если не до каждого мусорного бака. На кураже Глеб не сообразил сразу, что ничего тут не знает. Он шел за другими пассажирами мимо крытой веранды под логотипом улыбчивой лисы. Спустя метров триста, на тихом перекрестке, пассажиры – невольные Сусанины – рассосались: кто запрыгнул в машину, кто взял велосипед на стоянке, а кто просто растворился, свернув за угол во двор. Глеб огляделся. Люди вокруг или сидели в забегаловках, или сновали в многочисленных незанавешенных окнах. Айфон был вне сети, показывал семь с половиной вечера. Разило холодом – градуса три максимум. Глеб перешел дорогу на светофоре с непривычным, четвертым значком велосипедиста и решил спросить нужную улицу в первом же попавшемся магазине. Им стал азиатский супермаркет.
– Tut mir leid, aber wir schliessen[18], – заявил с порога продавец и, вежливо улыбнувшись, свинтил куда-то в подсобку.
Глеб не раз слышал от мамы, что магазины в Европе закрываются рано, и не удивился. Он пожал плечами, повел дальше за собой чемоданчик, стараясь читать все указатели и таблички.
На повороте под горку улица едва заметно сужалась. Глеб тормознул и достал айфон. Сетей с открытым доступом, как назло, не было – единственная незапароленная сеть вела на регистрацию через эсэмэс. Вшш-пшш. Глеб откашлялся, махнул рукой и снова зашагал вперед. Отчасти его радовало, что он плутает. Возможно, он подспудно и мечтал так заплутать, затеряться далеко от дома, где никто ему не позвонит и ничего не напишет, потому что больше нет связи.
Метров через пятьсот улица утонула в парке, похожем на исполинскую клумбу, посреди которой, словно главный мраморный цветок, стоял бюст какого-то мужика то ли в чепчике, то ли в пилотке. Мимо бюста топал с рюкзаком за спиной паренек. Глеб пересилил стеснение, окликнул его, поздоровался и спросил дорогу, назвав улицу, где жила Аня.
– Watt? Oh… da muss ich auch hin. Gehen wir zusammen[19].
– Danke, – ответил Глеб, на что паренек выдал крякающий смешок, дескать, благодарность тут неуместна.
На вид незнакомец был приятный, с немного вытянутым, веснушчатым лицом, худой и высокий, чуть старше Глеба. Разве что из-за школьнического зеленого рюкзака – Глеб такие перестал носить еще в седьмом классе – выглядел немного нелепо.
– Hier ist es leicht sich zu verlaufen. Handy ausgegangen?[20] – спросил он, когда вышли из парка назад и свернули влево, в сторону черно-белых теремков. На уроках немецкого рассказывали, что такие дома называются фахверковые.
– Fast. Kein Netz[21].
– …Und kein WLAN[22].
– Угу. Und kein WLAN, – подтвердил Глеб.
– WLAN müsste für alle kostenlos sein, – сказал спутник, видимо, съезжая на излюбленную тему. Впрочем, пустился в рассуждения он без напора, в мягком голосе звучала веселая бравада, а не серьезная духота. – Medien als Waren… das bedeutet keine Warheit. Kann man wirkliche Warheit kaufen? Schätze doch mal! Ne, für Kohle kauft man nur Lügen, Populismus und neoliberlaer Schaum… Sorry, ich bin Alex, Alexander[23].
– Ich heiße Gleb. Student, internationale Beziehungen. Hier habe ich meine Verwandt zu besuchen[24].
– Ach so… Woher kommst du? Poland?[25]
– Fast Poland[26].
– Du siehst wie ein Pole aus, geflügelter Husar, weisst du?[27] – театрально развел руками Алекс, и Глеб не понял, это комплимент или загадочная поддевка.
– Ja, ich weiß. Aber nein, ich bin aus Russland[28].
Алекс ненадолго замолчал. Глеб спросил, чем тот занимается, – выяснилось, что Алекс изучает историю в Университете Гейне, как раз увлекается Польшей, поэтому и пошутил так. «Сорри, я много болтаю», – постоянно вставлял он оправдание, точно междометие. Глеб никогда не понимал, в чем прикол трепаться с людьми, которых видишь первый и последний раз в жизни, но решил, что ему все-таки повезло с попутчиком: добрый пацан, неглупый. Фахверковый квартал сменился грядой матово-белых теремков, которые ярко освещались розоватыми фонарями. Судя по табличкам, это была Анина улица. Пока Алекс рассказывал, как поступил в университет, как много приходилось возиться с бумажками, какая в Германии дурацкая бюрократия и как он мечтает перевестись в Варшаву, Глеб поглядывал на номера домов, выискивая нужный. Двадцать пять, двадцать семь…
– Und dann kommt meine Schwesti mit ihren ausgezeichneten Zeugnissen und Eltern sagen…[29] – начал Алекс новую историю, когда Глеб оставил чемоданчик у бордюра и рванул вперед. Он подбежал к очередному терему с высоким крутым крыльцом. На крыльце виднелась сутулая птичья фигура.
Глеб как-то узнал ее издали, понял, что именно она – дымящий силуэт в толстовке с капюшоном. Пар электронной сигареты в свете фонарей тоже казался кислотно-розовым. Глеб встал напротив, в тени, и облокотился на перила. Он ждал, пока Аня его заметит. Секунда, две – силуэт выдохнул пар и поднял голову. Все та же родинка на лбу, хотя лицо как будто круглее… или отсвет меняет? Глеб молчал. Аня вскочила, чуть не споткнувшись, спрыгнула со ступенек.
Пробежала мимо.
– Alex! – выкрикнула она, обняла и поцеловала кратко в губы попутчика Глеба, который стоял, добродушно щурясь. – Ich dachte, du werde schon heute nichts kommen[30].
И только сказав это, она заметила Глеба.
Планка выросла
«Паршивый комп, как в детстве. Глючит».
– …Так что все норм. Зарядка сломалась, вот и не отвечал. Я не задержусь, решил, не буду сдавать билеты. Назад вылечу послезавтра, по плану, конкретно как ты советовал. Маме уже сказал.
Отец по ту сторону экрана, облаченного в голубоватую рамку видеосвязи, снова завис. Лицо его чуть расплылось, увяз в ненарочном стоп-кадре приоткрытый большой рот.
– А я давно предупреждал, Глеб, что никто тебя не ждет, – донесся наконец отцовский голос, как будто из-за помех присвистывающий.
– Ты был прав. Ты вообще прав. Но съездить я должен был. – Глеб теснился на пластиковом табурете. На втором этаже дома, где Аня жила с родителями, в отличие от обустроенного со вкусом первого, многое было сделано из пластика. Матово-белый, будто игрушечный, он скрывал дощатые стены, заполнял пространство навесными шкафчиками, столами и стульями, даже мусорным ведром, куда в отдельный отсек сортировали отходы из опять же пластика.
– Хоть попутешествовал. Сейчас, Глеб, путешествовать атас как тяжко. Я вот что-то простудился, видимо. Надеюсь, не вирус. – Отец кашлянул в кулак специально, так, что ясно было: именно кашлем он как раз не страдает.
– Вирус уже нестрашный, говорят.
– Тем более что я привитый, – произнес отец и замолчал, о чем-то задумался.
Глеб выдержал паузу, вздохнул:
– Ладно, я пойду к ним, а то приехал – и сразу с тобой на полчаса, некрасиво…
– Глеб! Ты не переживай о том, что остальные подумают. – Губы отца сжались, а глаза смотрели грустно. Глаза – Глеб впервые за долгое время обратил внимание – как у него самого, синие.
Попрощались. Глеб вышел из аккаунта, закрыл программу видеосвязи. Старый компьютер мерно трещал. Приятно трещали и липы за окном, буднично моросил треск в ушах. Вшш-пшш.
«Остальные» собрались ужинать на отапливаемой веранде во дворе, ждали Глеба. Аня представила его гостем, старым приятелем из России. Хотя родители смутились, очевидно знали, что это не так. Алекс сидел тут же, за столом со всеми.
Как ни странно, Глеба не особо раздражал Алекс. Тот ведь так и не понял, что произошло. Или понял, но благородно не подал виду. Он налегал на глинтвейн, сидя рядом с Аней. Рюкзак валялся рядом, у ножки стула. Колбаски пожарили на мангале, еще дымящем в углу веранды. Родители Ани устроились в центре стола: высоченный отец чуть не задевал люстру лысиной, а мать, кудрявая дама с такими же птичьими чертами, как у дочери, расхваливала карривурст, то и дело украдкой заглядывая Глебу в глаза – как-то грустно, сочувственно.
– Будете вот эту подлиннее, Глеб? – спросила она по-русски.
Аня их явно не предупредила о его приезде.
– Спасибо, мне лучше бублик, – Глеб указал на тарелку, где лежали здоровенные крендельки. Есть он действительно не хотел, сел поближе к мангалу.