– Das ist das Bretzel[31], – поправила Аня.
– Bretzel ist cool! – подал голос Алекс, отхлебывая глинтвейн. – Einige finden Bretzel muss man mit Bier essen, aber am besten schmeckt es wirklich mit Glühwein. Probiere mal[32].
С глинтвейном Глеб тоже пасанул, зато выпил вкусной, отдающей углем газировки. Она приятно жгла горло, пока Алекс опять болтал, спрашивал, и Глеб, сглатывая жжение, вещал ему, как занимался греблей, а сам все больше пялился в темный двор, куда выходила веранда. Заболоченная земля вела в еловые кустарники, за которыми проглядывался низкий заборчик, едва освещенный фонарем с улицы. Глеб между делом спросил, почему фонари ярко-розовые. Родители Ани пожали плечами. Алекс выдвинул теорию, что это как улица красных фонарей, только здесь все не за деньги, а по любви, поэтому и свет розовый. Посмеялся один Глеб.
После ужина он вызвался помочь отнести тарелки и улучил наконец момент, когда словился с Аней наедине – на лестнице, крутой и тоже как будто пластиковой. Глеб спускался за стаканами, а Аня несла наверх посудину со стопкой вилок. Увидев Глеба, она застопорилась, смутилась.
– Прости, я правда не верила, что ты приедешь. Думала, типа приколы твои, ты тогда ведь не смог… Но ты крутой, ты очень крутой, что смог. В моих глазах твоя планка выросла… – Аня бурно зажестикулировала свободной рукой, видимо, пытаясь изобразить некую «выросшую планку». От этого чуть не выронила на ступеньки вилки из посудины. Глеб сделал шаг навстречу, подхватил – почувствовал запах гвоздики и гнилых ягод. Глинтвейном Аня за ужином залилась нехило. – Ну правда… – повторила она.
Глеб прикинул, а не перепутал ли он все-таки адрес дома.
Нет. Не перепутал. Человек перед ним стоял тот же. Просто изменился. На Ане была широченная домашняя футболка Converse, под которой просвечивал стальной крестик. Вот тебе и гранж.
– Мне кажется, нам надо поговорить наедине где-нибудь, – произнес наконец он.
– Да, давай через десять минут в прихожей. – Аня закивала, засуетилась, ускользнула наверх.
Когда Глеб забирал стаканы, на веранде сидел один только Анин отец. Он курил трубку, как настоящий великан из северных сказок. Выпустил дым в потухший окончательно мангал и тихо, почти шепотом сказал Глебу:
– Ты прости нас. И Аню тоже попробуй. Она нам сообщила незадолго до Рождества, что ты не приедешь. Что вы больше не пара. – Он улыбнулся с каким-то вызовом, но не Глебу, как если бы улыбался в лицо самим обстоятельствам, смеялся, намекая, что они не такие проблемные, какими, может быть, хотят казаться.
– Да я не в обиде на нее, – соврал Глеб и добавил уже правдивое: – А на вас тем более.
– Это хорошо. – Анин отец закусил кончик трубки. – Если хочешь пожить у нас какое-то время, мы не против. И, думаю, тебе было бы лучше сюда насовсем перебраться.
– Почему мне?
– Да не только тебе. Подумай сам, я же не знаю, какие у тебя обстоятельства. Но можешь оставаться хоть на месяц, если решишь куда-то здесь поступать.
Уже в прихожей под лестницей Глеб, одеваясь, вдруг понял, что сказать ему Ане особо нечего. В маленькой гардеробной было штук двадцать пустых металлических крючков. Они торчали из черной стены, прибитые сплошняком слишком убористо, и оттого походили на рыбьи зубы. Аня ухватилась за один такой крючок, надевая сапог, потом стала застегивать куртку – не с первого раза справилась с молнией. Глеб вспомнил, как они познакомились, и вроде бы завертелись на языке какие-то нужные слова, но тут спустился, топая, Алекс, и они сдулись напрочь.
– Ich komme mit?[33] – спросил он с беззаботной улыбкой.
– Nein, – отчеканил Глеб. – Wir müssen der einigen Dingen zuzweit besprechen[34].
Лицо Алекса покраснело.
– Leider haben Eltern mir nicht beigebracht, so leicht andere Meinungen zu ignorieren. Beneide diese Fähigkeit[35], – сказал Алекс, и прозвучало это так дебильно, что Глеб даже не стал ничего отвечать. Он посмотрел Алексу в глаза, убеждая себя: если сейчас тот примется настаивать, надо врезать, прям взять за волосы и о крючки, и побоку, ничего личного, просто сколько можно уже препятствий. Алекс, похоже, уловил настрой. Смиряться не спешил, но застыл на месте, выдерживая паузу.
– Пойдем, – дернула Аня Глеба за рукав и бросила Алексу вполголоса, что все ок, что они быстро вернутся.
Алекс вроде успокоился. Глеб мысленно его поблагодарил за это, чему сам удивился.
Долго гулять они и не планировали – всего-то хотели надежно скрыться от лишних ушей.
– На Рейн далеко?
– Далековато, – буркнула Аня.
Вид у нее был деловой, но не суровый, как раньше, а затюканный. Они срезали по диагонали приснопамятный квартал розовых фонарей и очутились на площади, в центр идеального круга которой был вписан немой фонтан. Напротив фонтана стояли в темном безветрии деревянные скамейки. Фонарей не было, только качались те же еловые кустарники, что и во дворе дома, и поблескивала табличка с рисунком пернатой тени. Achtung! Füttern verboten[36].
– На самом деле у меня вообще нет к тебе претензий, – начал Глеб. – Кроме того, что ты не поверила моему приезду, хотя я предупреждал.
Аня села на лавку и скрестила руки, укутавшись покрепче в меховую куртку.
– Ты и раньше предупреждал, что приедешь, а потом…
– Меня же избили. – Глеб сел рядом. Оба вперились в табличку. – Я присылал тебе фотку, в конце концов.
– Прости. Казалось, типа из той жизни ничего в эту не попадает. И попасть не должно. Не верилось.
– Ну вот, попало. Не знаю, почему ты не говорила конкретно. Я бы понял.
– Что? Про Алекса?
– Допустим.
Аня прищурилась. Спросила:
– Сам-то догадываешься, в какой момент я решила, что хватит?
– Нет.
– Я же в курсе, кем ты работал летом. На кого.
– В баре.
– Не только в баре.
– Угу.
Глеб накинул капюшон парки. Февраль и есть февраль, нигде не приветливый, везде по-своему быкует, даже если без мороза и лишь слякотью грохочет, как по тому стародавнему календарю, на который ориентировался классик.
– Маякнули обо мне отцу твоему? – поинтересовался Глеб, хотя уже чувствовал, что бессмысленно, что сам по-любому крайний.
– Нет. Твой дружище сообщил, Володя. Мы с ним в конце августа переписывались, потому что я переживала, типа тебя заставляю… ты понимаешь. И вот он похвастался мило так, что пристроил.
– Володя… Да. И снова ты мне ничего не сказала.
– А что выяснять в переписке? Ты бы оправдывался: все ради тебя и так далее.
Глеб усмехнулся, хотя ему было совсем не смешно. Автоматом хохотнул, рефлекторно.
– Так оно и было ради тебя. И сейчас так же.
– Но! – Аня встала со скамейки, вся раскрасневшаяся. – Что это за дерьмо – ради меня помогать тем, от кого я свалила?
– Это наверняка были разные люди.
– Разные? Одни и те же люди, твою-то мать! Которых не должно быть никогда и нигде у власти.
– И моей мамы тоже. Угу. – Глеб поднялся вслед за Аней.
Аня замолчала, у нее чуть заслезились глаза, то ли от холода, то ли от гнева. Глеб и вправду последнее время склонялся к тому, что его мама не должна. Мечтал, что ее уволят или она уволится.
– Тогда, – продолжил он, – я просто решил приехать к тебе любой ценой, реально, не вру.
– Да ну, не бывает никакой любой цены. Цена – она всегда определенная: либо приемлемая, либо нет. Идеи вон у всех прекрасные, если послушать. Все строят город-сад. А если посмотреть, какими инструментами на стройке пользуются, – сразу понятно, где маньячище.
– А что, если я сам как инструмент последнее время? – невольно вырвалось у Глеба.
– Мы все инструменты. Кто не слуги – те рабы, как говорится. Вопрос, чему служить. Должен быть у каждого выбор, каким богам. В этом суть.
– Еще, видимо, суть в том, чтобы быть язычницей и крестик носить, – съехидничал Глеб.
– Да. Чтобы и крестик носить, если хочется. И позерством не заниматься…
Глеб закатил глаза.
– Позерство – писать как бот, что ты рада видеть, когда на самом деле хер там, – процедил он.
– Слушай, я устала, но мне правда приятно, что ты приехал. На Рейн можем завтра сходить уже, не против?
– Завтра?
– А у тебя планы?
– Не думаю, что останусь ночевать, – сказал Глеб, осознавая: да, не останется. Сольется в ночь, в никуда, блуждать по извилистому прирейнскому полису, но ночевать в одном доме с Аней и ее новым парнем себе не позволит.
И он действительно ушел спустя час, после того как они ненадолго вернулись за его вещами. Он еще скачал несколько карт, спешно выпил пахучего лавандового чая с бретцелями. Чая, естественно, из пластиковой кружки. «Вшш-пшш», – зудело в ушах громко, подначивало торопиться. Аня дала в дорогу свитер крупной вязки со словами: «Раз ты такой упрямый, хоть не мерзни». Глеб спросил:
– Сама связала?
И Аня призналась, что больше модой не увлекается, не шьет, а планирует поступать на финансовый, и до Глеба вдруг дошло, что вся злость на нее, которая вскипела там, на площади с фонтаном, бестолковая, что из друзей он ее удалять не будет, и на день рождения напишет поздравления с туповатыми смайлами-рожицами, и получит в ответ допотопные смайлы-скобки, и еще пару раз ей что-то напишет, может быть, даже важное, а может, и пару раз обругает ее в сердцах, утром, стоя в душе, прифантазирует, как бы объяснил ей, что она неправа была и почему вела себя сущей шизой, но потом забудет, скажет: харэ, она ведь в целом-то хорошая, тем более как тогда в мае было прекрасно!
– Спасибо, – произнес Глеб, прежде чем отвернуться от крыльца и зашагать с чемоданчиком в сторону фахверкового квартала.
Аня ответила: