– Ты это имел в виду? Сука, и ты думал, что я из-за этого останусь! Серьезно? Ну ты мудак, – говорит Глеб.
– Что? Погоди… Объясни, что случилось. Еще только двенадцатое, – говорю я.
– Что случилось! Ты спрашиваешь! Мой папа в больнице с сердечным приступом! – говорит Глеб.
– Этого я не знал. Не знал, – говорю я.
Белый шум
Вшш-пшш.
Вшш-пшш.
Вшш-пшшшшшш
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
– Будешь пирожки? – спрашивает тетя Вита, сестра отца. – Вот, с грибами. Постные.
шшшшшшш
Глеб кукует у нее на кухне. Выставленные в ряд на подоконнике фиалки и фикусы мешают проникнуть внутрь февральскому солнцу, тихо подтапливающему переспелые сугробы в чужом районе. Глебу не нравятся пирожки с грибами. Он только воду глотает, очень много простой воды, постоянно. Последний раз он нормально хавал в аэропорту в Дюссельдорфе. Когда еще казалось почему-то, что ничего страшного не случилось и отца выпишут. Почему?
– Завтра, – уточняет Глеб.
– Да.
– В День всех влюбленных.
– Да. Получается, так.
Тетя Вита напоминает Глебу домовенка Кузю из олдскульного мультика. Ее прическа похожа на веник, но именно с этой, почти незнакомой лохматой женщиной, среди рассады и запаха сырой земли, Глебу спокойно настолько, насколько может быть спокойно человеку, у которого умер отец. Если честно, как такового горя Глеб не чувствует. Он просто не понимает, что должен чувствовать, и не до конца верит в то, что с ним происходит. Часы с маятником бьют семь вечера, прерывают ненадолго монотонный шум в ушах. Шум – сломанный телик, не иначе.
– Я останусь у вас сегодня? – спрашивает Глеб, обнимая стакан с водой липкими, до белесой красноты обмороженными ладонями.
– Что мама сказала?
– Чтобы я шел домой. Но я ответил ей, что мы увидимся после похорон. Мне уже скоро восемнадцать, в конце концов.
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
Утро наступает резко. После выпитого по настоянию тети Виты корвалола Глеб просыпается раньше, чем хочется. День всех влюбленных мигом становится днем раздражения и брезгливости. Не скорби. Бегом в душ: ванна слишком скользкая, а полотенце слишком тонкое, как тряпка. Потом во рту зубная паста самой похабной марки, и уже до завтрака в дверях появляются силуэты, на вешалках – шапки, и снова заволакивает шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
– А покрывало есть у вас?
– А вот брошюрка…
– Черенок, не забудь, поточи, завтра на рыбалку!
Деловитые агенты и могильщики гундосят, без толку суетятся. Снаружи ждет маршрутка-катафалк. «Теперь едет не за мной, а со мной», – думает Глеб. И родственники не лучше похоронщиков. «Ой, а тебе, может, шарфик? Ветер сильный». Или, наоборот, кто-то в кожаной кепке, ехидно: «Чего мамка-то, не пришла, да?»
Глеба тянет улыбаться назло всему. И даже смеяться. Даже рассказать анекдот, как перед экзаменами, когда одноклассники трясутся, словно куски холодца. Вот и у него противный экзамен впереди. Надо будет отмолчаться, не дать психа, надо будет после что-то съесть так, чтобы не вырвало. Пустырь кладбищенский на повороте возникает резко, как если бы снежную лесополосу, маячившую за окном добрых полчаса до этого, вырвало с корнем
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
Глеб, стоя на хрустком снегу с подмороженными гвоздиками в руках, думает, что смерть не страшная совсем, а просто очень противная. Боль и сыровяленое что-то.
Потом, во время трапезы, Глеб честно старается заплакать, но не может. Внутри копошится только желание травить матерные анекдоты. Только безостановочно материться. Чужие, по-крестьянски сохлые старухи – Глеб их первый раз в жизни видит – орут навзрыд после двух рюмок, а он сам не может пустить и рептильной одинокой слезы, давится пирогом на углу стола.
– Семь лет не женишься, – басит сзади кто-то, видимо, очень умный.
Ответить сил не нашлось. Одно отвращение, и все ненастоящие. Манекены. И он тоже, но хотя бы понимает это. Мама пишет уже без наезда, спрашивает, где да как, волнуется. Глеб сморкается в салфетку. Похоже, ноги на кладбище промочил не зря. Надо к маме пойти, думает. Не в пустой же квартире отсиживаться. Не у тети Виты же куковать, прятаться от шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
Мама бродит одна, шатается кругами в треугольном скверике возле дома, как будто гуляет с невидимой собакой на невидимом поводке. Я не знаю точно, почему они встретились именно там, но предполагаю, что так захотел Глеб.
Обнялись молча, кратко.
– Когда ты ел последний раз? – звучит самый банальный из арсенала маминых вопросов.
Несмотря на идеально уложенные кудри, она выглядит старше, чем обычно. Дело не в темных морщинах, которые и прежде давали о себе знать, собрались однажды на бессрочный митинг по обоим флангам переносицы, игнорируя всевозможные спа-процедуры. Мама недавно плакала, точно плакала, но Глеб уверен, что плакала не совсем из-за отца.
– Час назад ел. А ты?
Она кивает. Просто кивает. Глеб смотрит на новенькую ярко-зеленую урну возле грязного сугроба. Чистый изумруд. Для мусора. Маленький скверик, пусть и с яркими урнами, насыщен ветром и пустотой неотличимо от кладбища. Мама рассказывает про камин, который заказала в гостиную, но Глеб молчит. Потом она спрашивает, как все прошло, но Глеб молчит. Потом она говорит, что ей тоже грустно. Глеб косится на нее. Глаза – да, заплаканные.
– Вообще у него не было до последнего проблем с сердцем. Никаких.
Мамина очередь молчать. Глеб говорит спокойно, тихо:
– Ты тогда летом его шантажировала. С этим согласием.
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
– И еще недавно боялась от него компромата…
– Так, похоже, у тебя паранойя, – отвечает. – Надо на кого-то свалить?
– …а твои друзья…
– А мои друзья – что?
– Из таких людей, которые что угодно могут. Мне кажется, ты виновата в том, что он умер. «Вы и убились». Или как там?
– Глеб! Глеб, ты что, милый
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
нашел, на кого бочку катить. Я же не дура, да, мы ругались, только это не значит…
Мама, тормознув на полуслове, корчит недовольную гримасу.
– Пойдем домой, – вздыхает она.
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
Я думаю, это особенность места, которое ты считаешь домом, – в нем не так очевидны перемены, как бросается в глаза все, что было и раньше, и давно, все, что словно бы навсегда. В своей детской – той, которая уже не совсем детская, – Глеб смотрит на бельевую сушилку. Он вспоминает, как впервые сам постирал и развесил вещи. Тогда тоже стояли февральские морозы и чудилось, что из-за холода белая майка со значком ордена тамплиеров никогда не высохнет. Она и сейчас в шкафу висит, хотя пора отдать или выкинуть – Глеб давно из нее вырос. Отсутствие пластинок и проигрывателя он вовсе не замечает, взгляд цепляется за чуть посеревшую от времени поверхность икеевского стола, за его бежевые сколы, точно от якоря: да, опять уютно-одинокое морское дно, рифленый торшер. Торшер тогда отец покупал. Он стоял с торшером в обнимку, довольный мужик, чуть округлый, вылитый физрук, а не бывший военный. Военный с аляпистым шиком – не дружите с ним, говорили, наверное, про него когда-то коллеги, этот безвкусный транжира сдаст вас, случись чего, потому что врать не умеет. Но как можно без него? Теперь Глебу правда хочется зарыдать. Но он все равно не может.
– Иди сюда! – зовет мама на кухню. – Утку будешь?
– Нет, не буду.
И кухня навсегда. Мама когда-то давно гоняла здесь в отцовской футболке, фиолетовой, которая была ей велика. Отец же тем временем варил кофе, на старой еще, газовой плите с четырьмя свинцовыми глазами-конфорками. Смутные воспоминания, но у Глеба дрожат руки, когда он садится напротив мамы, вдруг неожиданно повеселевшей. Она заказала утку по-пекински. У нее теперь кругом палочки вместо вилок.
– Итак, новости! – Она вскидывает победно руки. – Мы сто процентов останемся здесь. У меня повышение выйдет скоро. И без губернаторства. Лучше. Я перевожусь в отдел, скажем так, федерального курирования науки.
– Науки? Но ты же и в универе не доучилась. – Глеб пожимает плечами.
Мама как будто пританцовывает возле микроволновки в такт мерному жужжанию, в такт вращению нарезанной утки внутри печи.
– Зато ты выучишься! Будешь мне помогать! – Она смеется. Почти ржет. На лице-маске закатываются блестящие глаза. – Я министром скоро, может, стану, годика через два. Ты не понимаешь, что ли? Мы будем главные! Главные, Глеб! И все у нас будет! Министром!
Отец однажды, подвыпив, сказал Глебу, когда ему было уже двенадцать и первые волосы на лобке удивляли не меньше новых предметов в школе: «Главное – мой как следует промежность, яйца. И вытирай тщательно. Следи за гигиеной. И все у тебя будет».
– Мама! – Глеб резко встает из-за стола, прерывает ее поток восторга. Она замолкает, улыбаясь. – Ты понимаешь, что ты сука?
– Но я в любом случае твоя мама, – отвечает она абсолютно спокойно, без удивления или ярости.
Глеб шагает в прихожую, одеревенелый, торопливо одевается и уходит. Мама что-то кричит вслед, но он не слышит
шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш
Вечерняя пробка на проспекте рычит, перебивает шум в ушах. Беспроводные наушники Глеб взять не успел. Да и не нужны они, не слушается музыка, попадает куда-то мимо нервов. Город встречает радостным предвкушением весны, кустами рябины, светом всех оттенков, таким вездесущим, каким лыбится только Москва. Слоняясь, Глеб рассматривает лицо района, который – опять же – баюкает, будто ничего не изменилось и никогда не изменится. Мелькает зеленое платье невесты у Дворца бракосочетания, нищие высматривают в толпе пассажиров метро мимолетное счастье, спят собаки возле церкви. Мама надрывается в сообщениях, то сердится, то оправдывается, что не обязана скорбеть по бывшему мужу так же, как он по покойному отцу. Но она пишет, не звонит, и Глеб отвечает, что у него отныне есть собственная квартира. Мама напоминает ему, что он пока несовершеннолетний. Глеб па