Огари слышат
Глеб тоже был там. И его тоже не повязали.
Проснулся он у Мишани. Оставшись без родительского контроля, Глеб и Мишаня прогуливали школу. Они резались в ММА и новый «Мортал Комбат» на приставке, по очереди проходили вторую часть The Last of Us на компьютере. Аккуратная квартира врачей пропахла нестираной одеждой и майонезом. Пластиковые тарелки с остатками готовых салатов уютной горкой копились на журнальном столике в гостиной. Пиво нигде не продавали, да не очень-то и хотелось. Большой плоский экран увлекал сильнее любого пива. Родители Мишани должны были вернуться в субботу. Дважды Глеб наведывался к маме, пытался с ней поужинать и поговорить, но еда не лезла в рот, а слова – изо рта. Мама списывала поведение Глеба на стресс из-за утраты и не докапывалась. Еще Глеб дважды съездил к отцу на могилу, а разок заночевал у него в теперь уже практически своей квартире, но там тяжело и тревожно спалось, правда, без сновидений. У Мишани же Глеб нашел некоторые из прописанных ему весной таблов и глотал их перед сном, толком не считаясь с дозировкой. Хотя очевидного снотворного эффекта они не давали, так отрубало вроде бы резче.
В отличие от Глеба, забросившего историю и немецкий, Мишаня каждое утро отводил час на математику. Он отсылал решенные задачки родителям, чем их успокаивал. Ему, олимпиаднику, порой разрешали пропускать уроки. После возни со сборником задачек Мишаня где-то на час запирался в туалете. Однажды он вернулся оттуда утром после краснокалендарной, оттого особенно измучившей киберспортом среды и увидел в прихожей одетого Глеба.
– Ты куда собрался?
– Хочу дойти до своей хаты. Надо зарядить сдохший айфон, шнур там забыл… А тебе советую прибраться, – говорит Глеб. Его геймерский запой на первый взгляд выдают разве что мешки под глазами и отросшие темные усики.
– Чего сам не приберешься, раз такой умный? – раздражается Мишаня.
– Я – гость, – отвечает Глеб с неясной горечью в голосе. Общается он последние дни отрывисто, едко, словно его мучит головная боль, и потому Мишаня не удивляется. – Ты-то прогуляться не хочешь? – спрашивает Глеб, выуживая откуда-то из глубины души толику вежливости.
– Нет. Побыть один хочу.
– Пора вообще тормозить. Бутафория на экранах ничуть не лучше бутафории в реале. Тут манекены хотя бы не плоские…
– Меня все устраивает, – кривится Мишаня.
– Угу, – говорит Глеб вместо «пока», прикрывая за собой входную дверь.
Глеб ничего не замечает. Ни тающего снега, ни торопливых прохожих, упорото взирающих куда-то в одну точку перед собой. В голове сплошной шум. Айфон с утра не включается, и Глеб с удовольствием не читает сообщения от мамы, хотя там три уведомления только за минувший час. Не скучает он и по сообщениям от тети Виты – перед ней почему-то стыдно. Глеб даже Аню почти не вспоминает. Он просто шагает от улицы к проспекту, от проспекта к переулку. Рассматривает машины. Вот «опель» неказистый, вот новенький «мустанг», ого. Глеб мечтает пешком добраться до Крылатского, так вымотаться за время прогулки, чтобы надолго там заснуть. Нужно все-таки, решает он, вернуться в школу, а для этого сперва восстановить силы. «Нужно, – думает Глеб, – посмотреть, какие есть курсы для звукорежиссеров. Вот чем бы всерьез заняться, конечно. Музыкой, пластинками. К черту это МГИМО».
Электробусы тихо плывут вдоль тротуаров, манят, но Глеб заставляет себя в них не садиться. Он смотрит на черный памятник Калашникову и слышит: «Шшшшш». Он переходит Садовое кольцо, наблюдает ворон, летящих низко над Малой Дмитровкой, и думает: почему их не было на кладбище, как в кино? В конце улицы у тротуара припарковано несколько черно-белых микроавтобусов. Среди «фольксвагенов» и «опелей» немало полицейских «УАЗов». Глеб озирается, но продолжает идти. Сегодня что? Какой-то план-перехват?
Сердце почему-то стучит быстро – видимо, сказываются кофе и недосып. Тверская площадь по-февральски талая, какая-то онемевшая. Напротив театра мюзикла ковыляет человек, похожий на персонажа немого фильма. На Чаплина: кривоватый, расхлябанный. Вместо котелка – меховая шапка; вместо тросточки он в руках держит ватман, свернутый в трубочку. Человек что-то кратко кричит, но что именно, Глеб разобрать не успевает. Он видит слева бег трусцой двух людей в пятнистой форме. Они кладут «Чаплина» на асфальт. Подваливают к нему с двух сторон, «Чаплин» вырывается скорее инстинктивно, пойманной на блесну рыбой. Дрожат полы пальто, как плавники. Глеб, обернувшись, секунды три просто глазеет. Он вспоминает почему-то отца. Совсем другого, высокого и статного, но тоже смешного, тоже как будто иногда нелепого и за нелепость незаслуженно презираемого.
– Эй! – орет Глеб. – Вы чего, охренели? Он просто по улице идет. А вы его мордой в лед! Слышь, козлы, отстаньте от старика!
Никакого льда на асфальте нет. Чуть инистая влага, может быть, даже смягчает «Чаплину» удар. Его приложили лицом в бетон. Ссадины будут две, одна – над глазом, другая – на левой щеке. Но их «Чаплин» залечит перекисью спустя два часа, дома.
Потому что Глеб заморожен и засолен последними неделями. Он толком не пугается, когда оба «козла» на него оборачиваются. Оборачиваются резко, синхронно. Впереди, с другой стороны – несколько стражей порядка, в масках, в черном. Космодесант. Вчера подобный воевал на экране с пришельцами. Сегодня вот…
Они движутся трусцой в сторону Глеба. «Может, не ко мне», – мелькает на долю секунды глупая мысль, но ноги уже несут. Во дворы, туда, где вроде бы никого нет. Глебу не впервой бегать здесь, в центре. Летом почти так же бегал, но было в разы стремнее.
Дом с покатой крышей. За ним желтый торец пятиэтажки, маленький дом, кофейня – в широких окнах сидят люди, пьют на исходе зимы летний бамбл, эспрессо-тоник. Налево! Арка с искусственными цветами в горшках по бокам. Видимо, тут заранее готовятся к Восьмому марта. Поворот в сторону «Маяковской». Деревенеют колени. У манекена так могут? Очередной особнячок позади. Сзади окрики. Слова, которые больше не трогают. Главное – оторваться. Прыжком через бордюр, через трубу, глубже во дворы и… следующая улица, молчаливая.
Мокрый, расстегивая куртку на бегу, Глеб мчится вперед и чувствует нутряным зрением или, говоря по-простому, задницей чует, что еще не оторвался. Он слышит – он вдруг прекрасно без помех слышит, – где-то там топочут берцы, хотят скрутить за неосторожное. Нет, не манекены, не куклы, не големы. Настоящие, потные, азартные. Как и он.
– Эй! – чей-то клич впереди. Окружают? Нет, девчачий голос.
Глеб останавливается. Из груди рвется ежом кашель.
Узкая дорога, ведущая к перекрестку; ступеньки крыльца; неприметное прямоугольное здание. Учебный театр. На крыльце стоит дредастая девчонка, машет ему рукой. Она была с ним на первом и единственном занятии. Глеб не помнит, как ее зовут.
– Сюда заныривай!
Он перескакивает через две ступеньки, потом через три. Дверь хлопает. От бега пелена перед глазами. Зато слышно отлично. Девчонка жестом показывает путь.
– Там если и внутрь нагрянут, не найдут. Отсидишься.
Глеб здесь был без малого год назад. У спутницы взгляд прямой, пронзительный. Как ее зовут?
В подсобке он снова кашляет, но не от пыли, которой тут полно, а от перегоревших легких.
– Ты с митинга? – дредастая спрашивает.
Они садятся на скамейку за дверью. Помещение треугольное, с облезлыми обоями в серый цветочек, занято горой хлама: одежда, сапоги, ширмы, ящики. Возле единственной розетки вьет паутину маленькое восьминогое существо. В углу тощий шкаф. Ад из «Преступления и наказания», но почему-то уютно.
– Нет. С какого митинга? Что вообще происходит?
– Как что, война, – объясняет дредастая, запрокинув ногу на ногу.
– Да ладно, – нервно смеется Глеб. – Кто на нас напал?
– На нас? – дредастая косится подозрительно. – Ну, от кого ты сейчас прячешься?
– Попить есть?
– За тобой гнались? – Она достает из кислотно-зеленого рюкзака бутылку минералки.
– Типа того. Они повалили какого-то мужика, который шел по улице с ватманом.
– Видимо, пикетчика. Ты… Глеб, да?
– Угу. Я тебя, походу, знаю.
– Да, меня зовут Вера. Мы ходили сюда разок вместе. Сегодня занятия отменили. Только я и приперлась, как дура, думала отвлечься. А тут никого. Пусто, настежь открыто, и аж вахтер куда-то слился.
– Понятно.
У Веры холодная, но дружелюбная улыбка – новогодний каток.
– Я окликнул, когда того мужика винтили… вот за мной и… Короче, чего тут рассказывать, – добавляет Глеб, напившись минералки.
– Нет, ты давай расскажи подробно, что случилось. Отдышись – и по порядку.
– Сейчас, погоди…
– Теперь главное, чтобы тебя камеры не сцапали.
Глеб замолкает, потому что видит виниловый проигрыватель среди кучи барахла. Рядом лежит стопка старых пластинок. Проигрыватель с трещиной. Будто бы кто-то съезжал, давно, когда и никакого театра не было, и второпях забыл.
– Я музыку поставлю, погоди… Сто лет не слушал, а у меня тоже пластинки… – Глеб удивляется своему желанию.
– Давай. Поставь. Новости я читать все равно не могу больше.
Проигрыватель грузный, поднимает пыль, и Глеб кашляет опять. На пол с грохотом валятся пакеты. Но Глеб не ощущает проволоки в ушах. Не слышит шипения. Он слышит ясно. В ушах точно образовался просвет. Глеб садится на корточки и подключает проигрыватель к розетке. Ставит случайный виниловый диск. Настраивает иглу. Игла скрипит о пластинку, потом тихо-тихо начинает играть музыка. Барабаны трещат, гудит труба.
Под этот слабый аккомпанемент Глеб рассказывает. Обо всем. Что именно он говорит, не слышит никто, кроме Веры. Она время от времени с любопытством кивает. А за стеной подсобки, снаружи, среди хилых сугробов, то ли прилетели самые ранние, то ли возродились из оттаявшего снега самые первые утки-огари.