«Торпедо-Металлург», «Москва», далее – везде
Вот так ЗИЛ окончательно лишился всех прав на свою команду. История знаменитого клуба, начатая Иваном Лихачевым и продолженная потом Павлом Бородиным и Валерием Сайкиным, закончилась. Поэтому на вопрос: «Где настоящее «Торпедо»?» – я в отличие от Валентина Иванова ответил бы иначе: «Нигде, ибо настоящее определяется не местом приписки, а своей природой, породой, если хотите – как настоящий алмаз отличается от искусственно выращенного».
А в январе 2003 года в «Торпедо» случилось еще одно несчастье – был убит Юрий Тишков, талантливейший футболист, одареннейший человек, для которого эта команда навсегда осталась родной. Не случайно он и пережил-то ее всего на несколько месяцев.
Александр Бородкин («Торпедо»)
Крупным планом
Юрий Тишков: ну, недоиграл я, недоиграл
Он ворвался в наш футбол мощно и ярко. Настолько ярко, что хоть глаза зажмуривай. Талант, несомненный талант, приговаривали специалисты и болельщики, наблюдавшие за его игрой. Тогда казалось, что впереди у него – большое будущее, славные победы, известность, признание.
Но футбольный бог оказался к нему суров. Щедро одарив по-настоящему игроцким характером и мастерством, для реализации возможностей он отпустил ему только… три года. Точнее, три футбольных сезона.
Несправедливо? Жестоко? Да, наверное. Особенно если учесть, что средним по классу игрокам времени отводится несравненно больше. Впрочем, и за три года в футболе (и в этом, возможно, одна из великих тайн этой игры) можно успеть сделать немало. По крайней мере, столько, чтобы остаться в памяти болельщиков.
О ком это все? О нападающем Юрии Тишкове, выступавшем в конце 1980-х – начале 1990-х за автозаводское «Торпедо» и столичное «Динамо».
Мы сидели с ним в комнате редакции долгих два часа. Я почти не перебивал его. Не потому, что многое из того, о чем говорил Юрий, было мне известно (мы с ним давно знакомы) – просто слушал, как он об этом рассказывал.
Недавно, в который уже раз перечитывая дневники замечательного русского писателя Ивана Бунина, я наткнулся на такую его запись: «При воспоминании вспоминается и чувство, которое было в минуту того, о чем вспоминаешь». Вот именно такое чувство Юрия Тишкова и было одним из самых главных в его своеобразной исповеди. Иногда я почти физически ощущал то его состояние – радости ли, печали, которое он вновь переживал, вспоминая три коротких футбольных сезона своей карьеры игрока.
Закономерная случайность
– Мой путь в большой футбол вообще и в команду завода ЗИЛ в частности оказался во многом делом счастливого случая. В те годы, а было это в самом начале 1980-х, существовала очень хорошая традиция, сейчас, к сожалению, начисто утраченная: тренеры ДЮСШ ходили по обычным общеобразовательным школам и зазывали мальчишек к себе – заниматься футболом. Так, однажды к нам в школу № 315 с физико-математическим уклоном, что на Красносельской улице, пришел тренер Виктор Александрович Балашов. Пообщался с ребятами, понаблюдал за нами на уроке физкультуры и отобрал несколько человек. В том числе и меня – тогда ученика второго класса.
Работал он в ДЮСШ «Сокол», которая базировалась в районе Сокольников. Все было рядом, все было знакомо. Однако вскоре его пригласили работать в ДЮСШ «Торпедо». Это было, безусловно, заманчивое и, главное, перспективное предложение. Как-никак, школа команды высшей лиги. Он согласился и позвал меня с собой. Я с радостью откликнулся, но вот незадача – Виктору Александровичу дали группу ребят 1969 года рождения – то есть на два года старше меня. Что делать? Расставаться с ним не хотелось, но и идти на обман было совестно – как ему, так и мне. Поэтому Балашов, переговорив с руководством торпедовской школы, добился разрешения оставить меня при себе.
Вот так и получилось, что несколько лет я занимался вместе со старшими ребятами и лишь после их выпуска перешел в свою возрастную категорию – 1971 года рождения. Трудно ли мне было? Конечно. Приходилось, дабы не отставать от остальных, затрачивать больше усилий – даже просто физических, – проявлять максимум старания. Но все это, как я теперь понимаю, помогло мне выработать характер, умение терпеть и в конечном итоге быстрее вырасти как футболисту.
Недавно я нашел в своем письменном столе карточку участника чемпионата СССР 1986 года – тогда меня уже начали выпускать на 10–15 минут в играх за дублирующий состав «Торпедо». А ведь мне было только 15 лет, и учился я в восьмом классе. Представляете, что это значило для мальчишки моего возраста? Причем, не в обиду нынешним дублерам, соперники тогда были совершенно другого уровня. Когда Вадим Никонов, а именно он в то время руководил дублем, брал меня на выездные матчи, приходилось отпрашиваться с уроков в школе. Учителя, надо признать, всегда шли мне навстречу: знали, что от школьной программы не отстану – нагоню, если что.
Конечно, совмещать тренировки, игры и учебу было непросто. И мне не раз предлагали перейти в спецкласс СДЮШОР «Торпедо», через который, кстати, прошли Шустиков, Чугайнов, Чельцов, Ульянов. Но я отказывался – видел и знал, как там «учатся».
Считаю, что для всех мальчишек, занимающихся в футбольных школах, получение полноценного среднего образования должно стать нормой. Ведь станет он футболистом или нет, насколько он талантлив, чаще всего становится ясно лишь к 15–16 годам – то есть к выпускному классу. Скольким ребятам в этом возрасте дают понять или в лучшем случае они сами понимают, что больше им в футболе делать нечего. Скольких разочарований и даже маленьких трагедий в таких случаях можно избежать, если иметь образование, склонность к какому-либо иному роду деятельности.
Если же у тебя есть определенные способности к футболу, талант, то и тогда выбор может быть непростым. Мне пришлось с этим столкнуться. Мама очень хотела, чтобы я не бросал учебу и поступил в МАИ. Я тоже склонялся к продолжению образования, но мой интерес проявлялся совсем в иной плоскости. С детства я увлекся авиацией и мечтал стать если не летчиком, то хотя бы работать в этой сфере. Тогда в стране было два подобных училища – в Актюбинске и в Кировограде. Я размышлял, в какое из них подать заявление. Но тут в дело вмешался Никонов. Он не раз и не два беседовал с мамой и со мной, убеждал, доказывал, что у меня есть определенные задатки, способности и что я смогу добиться в футболе очень многого. Убедил-таки.
К тому времени в играх за дубль меня приметил Валентин Иванов и тоже проявил заинтересованность в том, чтобы я остался в футболе.
Тут уж я отбросил всякие сомнения и через год оказался в основном составе. Так и началась моя карьера.
Дебют
Все первое в жизни остается в душе человека навсегда. Так и мой дебютный выход на поле в основном составе «Торпедо» отложился в памяти настолько ярко и отчетливо, словно это было не 14 лет назад, а только вчера.
24 августа 1988 года. Мы принимали киевское «Динамо». Стадион «Торпедо» на Восточной улице забит битком. За полчаса до игры вышли на разминку. Погода великолепная – солнечный, тихий, нежаркий московский вечер. В первом тайме Владимир Гречнев с пенальти забил первый мяч, а в середине второго он же провел еще один. Мы повели – 2:0. А минут за 10–12 до конца встречи я вдруг увидел, как Никонов замахал рукой нам, запасным, стоявшим за воротами, и закричал: «Юра, Юра, быстрее!» Не смогу точно описать то ощущение, которое тогда испытал. Понятно, для чего меня звали: предстояло выйти на поле – в таком матче и против такого соперника. Помню только, что я глубоко вздохнул, подхватил свои бутсы и, расстегивая на ходу тренировочный костюм, побежал к скамейке. Пока зашнуровывал бутсы, Валентин Козьмич негромко мне говорил: «Спокойно, Юра. Выйдешь на поле – подвигайся, потерзай ложными рывками оборону киевлян, заставь защитников обратить на себя внимание. Пусть они увидят и почувствуют, что на поле вышел нападающий, который хочет и может забить». Возможно, в той игре я ни разу даже не коснулся мяча: первый матч есть первый матч. Тем более, когда тебе только 17 лет. Однако больше ни в том году, ни в следующем, 1989-м, я за основной состав не выходил. Но уже в начале 1990-го все межсезонье провел вместе с ним. А после того, как в середине первого круга вернулся из Тулона с олимпийской сборной СССР, которой тогда руководил Владимир Сальков, ко мне подошел Валентин Иванов и сказал: «Готовься, Юра, твое время настало».
И время пошло…
Конечно, я тогда и подумать не мог, что это время закончится так быстро. Я летал, как на крыльях, очень чутко чувствуя, что Иванов мне доверяет и готов, если надо, помочь. В ответ он требовал только одного – полной самоотдачи и трудолюбия, честности перед самим собой и футболом. Тогда он стал подпускать в состав очень много молодых ребят, явно занявшись омоложением команды, подготовкой ее будущего. Поэтому, анализируя тот период, ставший самым ярким в моей футбольной карьере, прихожу к выводу: ничего случайного не было. Юношеский максимализм, помноженный на чувство неизведанного, непознанного, дал результат. Так, сыграв, по сути, только во втором круге, я по итогам сезона-90 вошел в список «33 лучших». Хороша была тогда и моя голевая серия: забивал и в чемпионате, и в Кубке СССР, и в еврокубках. Причем в ворота таких команд, как киевское и московское «Динамо», «Спартак», «Севилья», «Монако». А свой первый мяч забил минскому «Динамо»: ворвался с левого фланга в штрафную площадь, поднял голову, увидел ворота и средней частью подъема мощно пробил в ближнюю «девятку». Не хочется, чтобы у болельщиков сложилось впечатление, будто один Тишков тогда был молодцом, нет. В футболе так не бывает. Здесь все взаимосвязано: игра отдельного футболиста по большей части зависит от действий всей команды. А «Торпедо» в сезонах 1990–1991 годов представляло собой очень удачный сплав опыта и молодости. И в этом опять-таки большая заслуга Иванова, тонко чувствовавшего состояние каждого игрока и команды в целом. Функционально мы всегда были здорово готовы. После тренировок частенько не могли сесть на стул без помощи рук – так болели и гудели натруженные мышцы ног. А каким он был психологом! Приехали, помню, в Монако на ответный матч Кубка УЕФА. Накануне во Франции прошли сильные снегопады, и поля были, прямо скажем, не в лучшем состоянии. Уже готовились ехать на разминку, как Козьмич вдруг сказал: «Знаете, ребята, сегодня тренироваться не будем. Свои два мяча мы все равно забьем и выиграем. Поэтому предлагаю поехать в местный океанологический аквариум – посмотрим на обитателей подводного мира». Мы, футболисты, переглянулись между собой, и у каждого, наверное, мелькнула мысль: а в здравом ли уме Козьмич – ведь сегодня вечером игра? Правота и мудрость решения Иванова дошли до нас позже, когда мы вышли на матч с «Монако» спокойными, уверенными в своих силах и победили-таки – 2:1, забив, как он и предсказывал, «свои два мяча».
А как грамотно он занимался комплектованием команды, не спеша расставаться с ветеранами, добиваясь сплава опыта и молодости. Что это давало? Мы, молодые футболисты, выходя на поле вместе с Полукаровым, Сарычевым, Ширинбековым, Николаем Савичевым, не могли, не имели права сыграть хуже них – по крайней мере, в плане самоотдачи. Потому что, когда Полукаров стелется в подкате, когда в матче с «Севильей» грудью выносит мяч с линии ворот, ты, молодой, даже если что-то не получается и от усталости сводит ноги, все равно не можешь не заставить себя бежать, бороться, играть. Это была поистине заводская команда, со своим миром, в который чужакам, людям посторонним, равнодушным к истории клуба и завода, доступа не было. Игра через «не могу» изо всех сил позволяла нам побеждать соперников, более сильных по подбору исполнителей. Валентин Козьмич не уставал повторять, что игрок должен быть быстр, ловок, вынослив, что суть игры складывается из суммы стереотипных действий: завладев мячом, отдать пас, открыться, получить ответную передачу и так далее. Но для того, чтобы так действовать, нужно быть хорошо готовым физически. Тот же «Спартак» на фоне нашего вялого чемпионата сейчас выглядит молодцом, но как только он выходит на международную арену и его соперник начинает даже не бежать, а просто быстро и мобильно двигаться, «красно-белые», к сожалению, тут же теряют все свои лучшие качества.
Конфликт и уход Иванова
Сезон-91 стал для меня и команды как бы естественным продолжением предыдущего. Мы вновь были в числе главных претендентов на медали, с нами считались, нас опасались. Кажется, ничто не могло омрачить внутреннюю жизнь клуба. Однако осенью случился тот самый конфликт, когда тренер и команда встали по разные стороны баррикад. Не секрет, что со временем и с возрастом на многие вещи начинаешь смотреть иначе, многое переосмысливаешь. Я не раз потом задавал себе вопрос: чего же нам, собственно, не хватало, можно ли было избежать тех сентябрьских событий, от которых никто не выиграл, а по большому счету проиграли все?
В том конфликте и конкретно в той ситуации, которая послужила его причиной, не правы были мы. Ведь из-за чего все началось? Через два дня после кубковой игры в Самаре с «Крыльями Советов» нас ждала очень важная, принципиальная встреча с «Днепром» – нашим соседом по турнирной таблице. Иванов попросил нас проявить сознательность и отнестись к подготовке самым серьезным образом.
Услышали его, однако, не все. И когда поздним вечером прошла проверка, нескольких футболистов в гостиничном номере не оказалось. Валентин Козьмич сказал, что все они, за исключением одного-двух, будут отчислены. Игроки встали на защиту своих товарищей, и никто не то что уступить – просто услышать друг друга не захотел. Возникла мысль, что Иванов всегда был деспотом и что он по совокупности многих лет хотел кому-то за что-то отомстить.
Думаю, это было не так. Я и тогда сомневался, но все же пошел вместе со всеми: сработало стадное чувство. В конце концов, Иванов, дабы окончательно не развалить команду, ушел. А мы на общем собрании дали слово руководству клуба, что будем относиться к своим обязанностям самым серьезным образом. Хватило нас только до конца того сезона, а в следующем чемпионате команда повалилась и едва уцелела в высшей лиге.
Возможно ли повторение такой истории в нынешнее время? Думаю, нет. Сейчас изменились не только времена, но и сознание людей. Теперь, с введением контрактной системы, когда все права и обязанности игрока расписаны (по крайней мере, должны быть расписаны), нет уравниловки. Поэтому в подобной ситуации каждый будет решать спорный вопрос сам за себя.
В том конфликте, во всяком случае, для меня более важным оказался совершенно иной аспект – каким должен быть тренер: диктатором, товарищем или и тем и другим в зависимости от обстановки? Я бы ответил, что в нашей стране он должен быть прежде всего хорошим психологом: ведь многое зависит не только от его личности, но и от подбора футболистов, находящихся в его распоряжении. Еще один важный на сегодня момент – как составляются контракты между клубом и игроком. Делается это сейчас очень плохо. Почему? Потому что у большинства футболистов – к чему лукавить, совершенно неграмотных с юридической точки зрения – нет личных агентов, которые могли бы помочь им. Поэтому права большинства игроков ущемлены. Многим тренерам и президентам клубов это выгодно, ибо чем туманнее составлен контракт, тем лучше. Нередки случаи – особенно это относится к совсем молодым футболистам, – когда им подсовывают чистый бланк контракта и, на словах обещая что угодно, принуждают подписать его.
Вернусь, однако, к концовке сезона 1991 года. Мы тогда выступили удачно и заняли третье место. Еще перед началом чемпионата Иванов настраивал нас именно на такой результат. Валентин Козьмич очень хорошо знал, точнее, интуитивно угадывал, где мы можем взять очки, а где скорее всего потеряем их. Он понимал наше состояние, чувствовал, в какой спортивной форме находится команда, в какой период мы можем добыть очки, а в какой – провалиться.
Вот пример. Собрал он нас – кажется, это было в июне или июле – и сказал: «Нам нужно набрать 36–37 очков, тогда мы займем третье место. Но при условии, что в последних двух матчах обыграем «Спартак» и киевское «Динамо».
Позже, напомню, Иванов из команды ушел. Сентябрь, октябрь, ноябрь играли без него, и к последним двум турам набрали 33 очка. До конца встречи со «Спартаком» оставалось 10 минут, ничья – 1:1. Мы получили право на штрафной, я подошел к мячу и поверх стенки забил победный гол. Следующая, последняя игра – с киевским «Динамо». Упорнейший, тяжелейший поединок: минут за 20 до его окончания я прострелил с фланга во вратарскую, и Алексей Юшков, светлая ему память, буквально ввалился в ворота – вместе с мячом и защитниками динамовцев – 1:0. Мы набрали 37 очков и стали бронзовыми призерами. Скажете, мистика? Нет, тонкий стратегический расчет тренера Валентина Иванова.
«Торпедо» – «Динамо» – «Спартак»?
По окончании сезона 1992 года многим, наверное, могло показаться, что я побежал в «Динамо» на следующий день после того, как получил оттуда приглашение. Нет. Решение о переходе далось мне очень и очень тяжело. В первый раз Валерий Газзаев, тренировавший тогда «бело-голубых», заговорил со мной об этом летом 1991-го. Затем – в сентябре, когда в «Торпедо» разгорелся конфликт и ситуация была крайне сложной, поступило предложение из «Спартака».
У меня появился выбор. Первым делом я поехал к Олегу Романцеву, переговорил с ним и даже написал заявление. Правда, предварительно договорился с ним: если Иванов уйдет, я останусь в «Торпедо», в противном случае перехожу в «Спартак». Когда Валентин Козьмич уволился, я позвонил Романцеву, и он без обиды, очень по-доброму ответил: «Юра, не беспокойся: я порву заявление, как мы с тобой договорились».
Газзаев же продолжал настойчиво звать меня в течение всего сезона. Я по-прежнему колебался. В то время у меня, кстати, был очень серьезный личный агент – Пини Захави из Израиля. Потом прошла информация, что он является агентом и англичанина Оуэна. Так вот, Захави чуть было не сосватал меня в английский «Шеффилд». Он организовал мою поездку в Англию на месяц, поселил в пятизвездочном отеле, в общем, постарался показать мне красоту заграничной жизни: вечером – ресторан, лимузин, посещение матча «Тоттенхэм» – «Манчестер Юнайтед». В ложе VIP рядом со мной сидел Линекер с супругой, чуть дальше – известный в Англии архитектор. Естественно, я проходил смотрины, тренировался вместе с командой. Однако не получилось – не хватило количества игр за национальную сборную.
Вернулся я в Москву как раз к ответной встрече Кубка УЕФА «Торпедо» – «Реал» (Мадрид). Мы победили – 3:2, я забил свой «дежурный» мяч головой. Захави опять предложил: «Юра, нет проблем, тобой интересуется испанский «Логроньес». И организовал мне встречу с президентом испанцев. Но вновь появился Газзаев, взял меня под руку и повез в «Президент-отель» на встречу с президентом итальянской «Аталанты». Валерий Георгиевич сделал своего рода пиаровский шаг: сказал, что, если я перейду в «Динамо», он подпишет со мной договор о намерениях и уже летом я смогу уехать на просмотр в Бергамо.
В принципе, если вспомнить то время, «Динамо» действительно имело хорошие выходы на ведущие в футбольном отношении страны Европы, в частности, прорубив своеобразное окно в Испанию и Италию. В итоге все решила личная встреча с Николаем Толстых. Он переговорил со мной, четко и ясно изложил условия контракта и, что важно, выполнил их полностью.
В «Торпедо» меня стали называть предателем, рвачом. Обидно было это слышать. Особенно потому, что люди не знали истинных обстоятельств. А они были таковы. Когда я решился на переход, пришел к тогдшнему главному тренеру Юрию Миронову и начальнику команды Юрию Золотову и честно сказал об этом. К тому времени контракт с клубом у меня закончился, и «Торпедо» получило бы лишь небольшую компенсацию. Поэтому Миронов с Золотовым стали уговаривать меня подписать новый и только потом переходить в «Динамо». Понимая и зная непростое финансовое положение своей родной команды, я пошел на это. Подписал контракт, и Толстых заплатил «Торпедо» деньги. Сумма была поделена на две части: одну из них автозаводцы получали сразу, а вторую – от суммы моей дальнейшей продажи. То есть ситуация, по западным меркам, являлась полнейшим абсурдом. Будь я действительно рвачом, поступил бы совершенно иначе…
«Заканчивай играть…»
Многие ли задумываются о том, что карьера игрока может прекратиться буквально в каждом матче? Когда такое случается, рядом остаются только истинные друзья, остальные о тебе тут же забывают. Нечто подобное пришлось пережить и мне. В один миг все исчезло – светлые тона, агенты, заманчивые предложения. Вместо этого – больничная койка, белый потолок, неотступные мысли о конце карьеры и жестокий вопрос: что делать дальше?
Тому злополучному кубковому матчу с «Коломной-Авангардом» предшествовали довольно странные и необъяснимые события. За несколько дней до того мы играли в чемпионате с московским «Локомотивом». В перерыве той встречи какие-то люди – как потом выяснилось, хозяева «Коломны-Авангарда» – вошли в судейскую и принялись распекать арбитров, указывая им, как надо судить. Толстых обратился к ним: вы, мол, кто такие, что здесь делаете? Они ему в ответ нагрубили, получился приличный скандал.
А вечером накануне выезда в Коломну произошел такой случай. Мой многолетний партнер по автозаводской команде встретил меня возле моего подъезда и без объяснения произнес всего несколько слов: «Юра, не надо ехать в Коломну». Мне тогда и в голову ничего плохого не пришло. А ведь задумайся я хотя бы на мгновение о том, почему твой лучший друг, знающий к тому же Сергея Бодака, встречает тебя у подъезда и говорит такие слова, может, и не случилось бы ничего. Помню, я тогда отшутился: «Да ладно, чего ты». Уверен, послушай я его тогда и пожалуйся Газзаеву на недомогание, он не поставил бы меня на игру…
Но вернемся к матчу. Вышел я на поле, как обычно, бодрым и здоровым, а вынесли меня на носилках и в машине «Скорой помощи» отправили прямо на операцию во второй физкультурный диспансер. Думал ли я тогда, что в дальнейшем так и не смогу восстановиться и заиграть в свою полную силу? Поначалу, конечно, таких мыслей не было. Хотя характер травмы говорил о том, что больше на поле мне не выйти: удар был настолько сильным, что вылетел весь сустав, порвались связки, а лодыжка вышла наружу…
И все-таки я начал потихонечку, превозмогая дикую боль, бегать. Приговор прозвучал, когда я поехал в ЦИТО к профессору Морозову. До сих пор помню не только его слова, но даже интонацию, с которой он их произнес: «Все, Юра, надо заканчивать, бери в руки учебник». И показывает на снимок: «Хряща нет, межсуставной щели нет, синувиальной жидкости нет, большая таранная кость трется о большую берцовую и наличествует частичная потеря движения в суставе».
Мне тогда было всего 22 года. О чем я думал, когда лежал в диспансере? Разные мысли в голову лезли, но, конечно, главная из них – за что, почему? Много раз просматривал кассету с записью того эпизода столкновения с Бодаком, в котором получил эту травму. Я прекрасно знаю Сергея: мы вместе играли за дубль, он бывал у меня в гостях. Знаю его и как человека, и как игрока. Знаю, что он был жестким футболистом, играл на грани фола и соперников особо не жалел. Но могу ли я, как будущий юрист, да, наверное, просто как человек, не имея достаточного количества фактов, обвинять его в умышленных действиях?
Встречались ли мы с ним после этого? Да, несколько раз. Скажем, в прошлом году, когда я комментировал для ТВЦ матч «Сатурна» из Раменского. Он работает в этой команде. Столкнулись – здравствуй, до свидания, и все. Не знаю, может быть, пройдет какое-то время, и Сергей все-таки захочет что-то сказать мне. Зла на него не держу – это не по-христиански. Но мне хотелось бы знать правду.
Та ситуация очень четко разделила мое окружение на настоящих друзей и на мнимых. Кто-то остался со мной до конца (приходили навещать и Симонян, и Игнатьев, и Садырин, не говоря уже о ребятах из «Торпедо» и «Динамо»), а кто-то очень скоро забыл обо мне. Нашлись даже такие, кто злорадствовал. Увы.
А вот «Динамо» и Толстых, наоборот, поддерживали. Снова заключили со мной контракт (хотя, наверное, в глубине души понимали, что я уже не игрок), не торопили, дали время прийти в себя, верили, надеялись, что смогу восстановиться.
Не получилось. Я перенес несколько операций, ездил на консультацию к известному профессору в Венгрию – все бесполезно. Не стало мне лучше и с возрастом: сустав становится все менее подвижным. Более того, сейчас возникает необходимость в новой операции: надо его резать еще раз. А мне ведь до сих пор снится, как я забиваю мячи.
Тренер, телекомментатор…
Настало время, когда я уже не мог больше злоупотреблять хорошим отношением руководства «Динамо». Попробовал вернуться в футбол на более низком уровне – в первой лиге. Принял приглашение казанского «Рубина» и не раз потом жалел об этом. Они меня обманули – не выплатили причитающиеся по контракту деньги. Это было настолько несправедливо, что я, в общем-то, человек бесконфликтный, решил добиваться справедливости. 15 декабря 1998 года в одностороннем порядке разорвал контракт и вместе с юристом Василием Грищаком подал исковое заявление в суд. Тяжба длилась два с половиной года, и мы выиграли дело.
Чего мне это стоило? Нервов? Конечно. Но главным, как ни странно, оказалось другое. Я, к тому времени уже студент юридического института, получил великолепнейшую практику. Ведь пришлось пройти все инстанции – начиная от районного суда Казани и заканчивая Верховным судом РФ.
Прерву на время повествование Юры, чтобы дополнить его любопытной информацией о тех событиях, ставшей мне известной гораздо позже. В начале 1999 года – в конце своей игровой карьеры – Юра решил использовать последний шанс вернуться в большой футбол. И пришел в легкоатлетический манеж АЗЛК, где тренировалось «Торпедо-ЗИЛ», – поговорить с главным тренером команды Борисом Игнатьевым о возможности своего возвращения в родной клуб. Зиловцы тогда, после выигрыша у «Нефтехимика» стыкового матча за право играть в первом дивизионе, готовились к сезону. Игнатьев фактически набирал новую команду. Борис Петрович пообещал Юре, что возьмет его – но только после того, как тот разорвет контракт с «Рубином». Однако, когда Тишков сделал это, он Игнатьеву оказался уже не нужен: было видно, как, бегая по кругу в манеже, Юра волочил ногу. Просто никто не решался сказать, что играть дальше ему не позволит здоровье. В принципе, он все понимал и сам, но надеялся на чудо – вдруг получится. Не получилось. Надо было окончательно завершать игровую карьеру. Оставалось последнее – получить долг по своему контракту с «Рубином», который казанцы, судя по всему, отдавать не собирались. Юра тогда как раз заканчивал юридический институт и, поняв, что словами делу не поможешь, подал иск в районный суд Казани. Там, изучив дело, признали правомочность его притязаний и, обязав «Рубин» выплатить ему компенсацию, описали имущество клуба – в том числе автобус команды. Однако затем сначала городской суд Казани, а потом и Республиканский отменили решение районного. Дело дошло до Верховного суда России. Его председателем тогда – как, впрочем, кажется, и сейчас – являлся Лебедев, старый болельщик «Торпедо». Валентин Иванов попросил его принять Тишкова. Звонок Лебедева застал Юру в поездке по городу. Лебедев попросил его в течение часа быть у него. Юра в чем был одет (в скромном свитере и джинсах), в том и поехал. Когда он вошел в подъезд здания Верховного суда, его встретил один из помощников Лебедева. «Идем мы по коридору, – вспоминал потом Тишков. – Все в цивильных костюмах, а меня, по-простецки одетого, ведут без очереди в кабинет Лебедева». В общем, отстоять свои права Юре помогло только вмешательство Лебедева, затребовавшего к себе дело для изучения. После выигрыша тяжбы Тишков, по его собственным словам, убедился: за счет упорства и грамотной юридической работы можно добиться правды и справедливости даже в нашей стране.
Этот эпизод, кстати, стал решающим аргументом, повлиявшим на решение Тишкова стать футбольным агентом – дабы бесправие и юридическая незащищенность наших футболистов превратились в право. И вновь – слово Юре:
«Пока шло разбирательство, я попробовал свои силы в родной команде – «Торпедо-ЗИЛ». Увы, Борис Игнатьев посчитал, что я не потяну. В обиде не был, понимая, что не иду ни в какое сравнение с тем Тишковым, который играл в начале 1990-х. Да, я недоиграл, элементарно недоиграл свое. Но и в те три сезона, когда мне довелось выходить на поле, успел пережить немало счастливейших мгновений.
Помню, когда мы приехали из Монако, Сергей Шустиков на вопросы молодых футболистов из дубля еще долго отвечал в свойственной ему эмоционально-юмористической манере: «Ребята, мы победили, и Веа плакал после игры – сидел и плакал. И даже не плакал, а рыдал». И показывал в лицах, как рыдал Веа – один из лучших в то время футболистов Европы.
Наконец, я благодарен футболу за то, что он свел меня с такими людьми, как Виктор Балашов, Валентин Иванов, Константин Бесков, Вадим Никонов, Валерий Газзаев, Борис Игнатьев, Николай Толстых и многими, многими другими, несомненно, повлиявшими на мое становление как игрока и личности. Когда я окончательно решил завершить свою по большому счету едва начавшуюся карьеру, все-таки не остался один. Володя Кобзев, работавший в то время в СДЮШОР «Торпедо-ЗИЛ», предложил мне попробовать себя в роли детского тренера. Я согласился и 1 сентября 1999 года принял ребятишек 1991 года рождения. В прошлом году Сергей Ческидов предложил мне испытать себя на телеканале ТВЦ в качестве футбольного комментатора. А совсем недавно я решил попробовать свои силы в роли спортивного функционера в структуре «Медиасоюз», президентом которой является Александр Любимов, один из основателей телекомпании «Взгляд».
Я ничего не упомянул о своей семейной жизни. Думаю, не открою Америки, если скажу, что для футболиста жена – больше, чем жена. Это его крепкий тыл, его спокойствие, сосредоточенность на поле. В общем, то, без чего подчас футболист не может состояться как мастер. С моей Леной мы познакомились 12 лет назад, когда я только-только начал играть за основной состав. На ее долю выпало немало сложностей и переживаний, и в самый тяжелый момент в моей судьбе, связанный с травмой, она не только была всегда рядом, но стала еще ближе, роднее. Знаете, когда людей сближает радость – это одно, а когда испытания – совсем другое. Мы поженились 1 сентября 1994 года, отпраздновали свадьбу в ресторане «Пекин» – в присутствии верных и преданных друзей из «Торпедо» и «Динамо». А через год у нас родился сын Евгений. Когда недавно его спросили, хочет ли он стать футболистом, Женька вдруг, не по годам серьезно, но по-детски искренне, ответил: «Нет. Я не хочу, чтобы у меня болела нога так же, как у папы». Вот ведь как…
На этом мы с Юрием Тишковым распрощались. Кем он в итоге станет – детским тренером, телекомментатором, юристом, спортивным журналистом или функционером – не знаю. Время покажет. Но хочется верить, что его послеигровая карьера окажется, не в пример футбольной, долгой и счастливой…
Увы. Ночью 11 января 2003 года Юра был убит. Его тело со множественными ранениями было обнаружено в 2 часа 30 минут у дома на Дмитровском шоссе. Убийство Юры до сих пор не раскрыто…
Юрий Тишков у кромки поля торпедовской арены
Дальше же начались уже совсем другие дела, о которых, если честно, и говорить-то не хочется. Но точка не поставлена, а значит, нужно продолжать.
Итак, «Норильский никель» стал полноправным владельцем «Торпедо-ЗИЛ». «Не знаю, – делился своим сомнениями Василий Петраков, – может, Абрамович – а Мамут был его человеком – действительно вкладывал бы в команду деньги, и продажа «Торпедо-ЗИЛ» именно ему была бы наилучшим вариантом. Но что теперь об этом говорить? А как только хозяином стал «Норникель», тут же появился такой персонаж, как Юрий Белоус, – с глобальными идеями и грандиозными планами. До него коллектив клуба всегда состоял из 6–8 человек. Каждый отвечал за свой участок работы, помогая и поддерживая других. С приходом Белоуса все поменялось. Всех, кто пытался возражать ему, высказывать свою точку зрения, выгоняли сразу, без лишних разговоров. Главенствующим стал принцип: «Недоволен? Иди отсюда». Появилось и много новых людей. Все это не могло не внести нервозность в работу. Стало процветать стукачество, наушничество. Сверкающие глаза Белоуса были, казалось, повсюду. Я, например, несколько месяцев ходил с готовым заявлением об увольнении по собственному желанию. Как только Белоус начинал на меня орать, я клал заявление на стол. Что касается работы с болельщиками, то началось все то же, что было при Плахетко. Белоус, помню, говорил: «Я пришел, и теперь на каждом матче будет минимум по 10 тысяч зрителей. У меня знакомых 10 тысяч – и все они будут ходить на наши матчи». Чем все закончилось мы знаем – посещаемость снизилась до 500 человек на игре. Мы еще пытались биться за то, чтобы в названии команды оставить слово «Торпедо» и сохранить ее эмблему. Но становилось все хуже и хуже. Появились нелепые легионеры, а своих воспитанников начали выгонять – как, например, того же Сашу Рязанцева, ставшего в 2008 году чемпионом России в составе «Рубина». Белоусу, откровенно говоря, надо было убить в команде автозаводский дух – и тем самым проявить себя. Вдобавок к этому, как я понимаю, Владимир Алешин не переставал жаловаться Юрию Лужкову: зачем, мол, он позволил возродить «Торпедо»?»
Вообще Юрий Белоус – так же как и Владимир Алешин – стал своего рода злым гением «Торпедо». Может, и не стоило о нем говорить, поскольку теперь он – политический труп, хотя и ходят разговоры, будто он может объявиться в «Химках». Но ради истории добавлю еще несколько штрихов к его портрету.
Вспоминает Геннадий Пропошин, работавший тогда в клубе.
Об отношении к людям
«Впервые Юрий Белоус появился у нас в 20-х числах ноября 2002 года. Размахивая какой-то бумажкой, якобы подтверждающей его новое назначение, объявил всем, что теперь генеральным менеджером (тогда еще «Торпедо-ЗИЛа») будет он. После проведения своей очередной пафосной выставки «Футбол-Маркет», он приехал в офис вторично – знакомиться с его работниками. Хотя знакомиться по большому счету было особенно не с кем: на тот момент у нас работали всего семь человек. С его приходом крохотное помещение клуба сразу же заполнила разношерстная компания. Кого тут только не было: и разного рода агенты, и представители СМИ (в том числе заместитель главного редактора одной из ведущих газет страны), а то и просто проходимцы какие-то. В другой раз Белоус привел с собой гостей, чтобы показать им, в каких ужасных, на его взгляд, условиях ему приходится работать. Он водил людей по комнатам – а их всего-то было четыре – и все кричал: «Вот посмотрите, посмотрите, что здесь творится!» Кончилось же это тем, что в одной из газет он раскритиковал общественные туалеты Дома культуры ЗИЛа, в котором тогда располагался клуб.
Вообще с приходом Белоуса в команду отношение к людям, которые не один год верой и правдой служили «Торпедо», составляя его славу и гордость, сразу же стало нарочито грубым, а порой – просто подлым. Например, когда, желая поближе познакомиться с ним, в офис зашел Александр Подшивалов, Белоус с порога спросил его: «А кто ты вообще такой?» – «Тренер по вратарям», – спокойно ответил ничего не подозревающий Подшивалов. «Нам такие кадры не нужны», – усмехнувшись, отрезал Белоус. Так, Александр в одночасье без каких-либо внятных объяснений остался без работы.
Тогда мы не сразу поняли, что происходит. Но буквально через месяц – тоже без видимых причин – встал вопрос об увольнении тренера-селекционера Николая Савичева. Всем миром (за него вступились Валентин Иванов и Владимир Овчинников) нам тогда удалось отстоять Николая. Но, как оказалось, ненадолго. Вскоре после Кубка Содружества, где Савичев подыскал для команды несколько хороших игроков – в том числе Рехвиашвили и Асатиани, – Белоус умышленно спровоцировал его на жесткий ответ в свой адрес. Он заподозрил Николая в том, что тот якобы получил за эту почти состоявшуюся сделку кругленькую сумму «отката». Савичев, послав его, куда и следует посылать в таких случаях негодяев, сказал, что никогда не занимался и не будет заниматься подобными делишками. И что господин Белоус, видимо, судит о людях по себе.
В конце марта 2003 года очередь дошла и до Вадима Никонова, открыто говорившего о том, что, на его взгляд, подготовка команды к сезону ведется неправильно, с грубыми ошибками – причем как в комплектовании, так и в тренировочном процессе. Тогда главным тренером «Торпедо-Металлурга» был Сергей Алейников. Никонов говорил это прямо и Белоусу, и коллегам по тренерскому штабу. А надо сказать, одна из главных черт характера Юрия Белоуса заключалась в том, что он всерьез считал себя непогрешимым: мол, все его поступки и решения не подлежат никакому сомнению или тем более осуждению. К любому мнению, отличному от его, он относился крайне нетерпимо. Проявилось это и в данной ситуации. Белоус не мог позволить никому даже подумать, что он или те люди, которых он пригласил, что-то делают неправильно. Именно за это Вадима Станиславовича и выкинули из клуба, который он, между прочим, несмотря на тяжелейшие условия работы, сумел сохранить в Премьер-лиге. Мало сказать, что это было некрасиво – это было подло. Теперь-то всем стало ясно: имеющие собственное мнение долго в команде и клубе не задержатся – останутся только те, кто будет либо лизать задницу начальству, либо молчать в тряпочку».
О приглашении Алейникова
Дополню слова Пропошина. Сергей Алейников появился в команде при довольно странных обстоятельствах. Незадолго до описанных событий Белоус неожиданно пригласил Никонова в свой офис в «Футбол-Маркет», размещавшийся в Товарищеском переулке, и после нескольких ничего не значащих вступительных слов вдруг предложил ему стать помощником одного из молодых специалистов. «Он будет главным тренером команды», – добавил Юрий Викторович. Тут открылась дверь, и в кабинет вошел человек, в котором Никонов не сразу узнал Сергея Алейникова – бывшего игрока минского «Динамо» и сборной СССР, заканчивавшего свою карьеру в Италии. Позже Белоус, объясняя свое решение доверить команду человеку, никогда не работавшему с клубами Премьер-лиги, обмолвился: мол, пригласил его потому, что тот был любимым футболистом генерального директора «Норильского никеля» Михаила Прохорова.
Правда, существует и другая версия. Согласно ей, все решилось в… бане. По рассказам самого Белоуса, пошел он как-то с друзьями в баню. И вдруг решил обсудить там футбольные дела – в частности, где и как найти тренера со свежими взглядами на игру, не запятнанного в каких-нибудь нечистоплотных околоспортивных делишках. Тут, кстати, вспомнилось, что недавно президент РФС Вячеслав Колосков интересовался у руководителя тренерского департамента ФИФА Энди Роксбурга, не знает ли он толкового свободного тренера для сборной России. На что тот – якобы не задумываясь – посоветовал ему обратить внимание на Алейникова, получившего в Италии тренерскую лицензию и всегда бывшего на хорошем счету. Белоус, по собственному признанию, понимая, на какой риск идет, не только решился на этот непродуманный шаг, но и встретил понимание и поддержку у руководства «Норильского никеля». Более того – опять-таки по его словам – этот выбор одобрили и президенты некоторых клубов Премьер-лиги, в частности, Герман Ткаченко из «Крыльев Советов», Валерий Филатов из «Локомотива», Владимир Алешин из лужниковского «Торпедо», Юрий Заварзин из «Динамо» и другие. Встретившись вскоре с Алейниковым, Белоус обсудил с ним все организационные вопросы, а затем представил его Прохорову. В итоге все решилось за пару дней. Многие тогда понимали, что это была чистой воды авантюра, на которую человек, разбирающийся в футболе, никогда бы не пошел. Однако их голоса никто не слышал или не захотел услышать.
И вновь слово Геннадию Пропошину.
Липовые премии
«На предсезонном собрании команды, как обычно, решалось много вопросов – в том числе и о премировании футболистов. Белоус выдвинул свою личную идею поощрения. А именно – по итогам сезона. То есть большую разовую премию игроки получат в конце года – и только в том случае, если займут место в призовой тройке. В крайнем случае не ниже пятого. На это опытные футболисты ответили, что в таком состоянии, в котором находится команда, хорошо было бы вообще остаться в Премьер-лиге. Поэтому премиальные надо выплачивать за каждую победу – они более привычны к этой системе, да и в других клубах заведен такой же порядок. После этого случая все в команде и клубе окончательно поняли: ими руководит человек, абсолютно далекий от знания современного футбола и не понимающий, куда он, собственно, попал. Остается лишь добавить, что впоследствии Белоус хладнокровно расправился с теми футболистами, которые на том собрании осмелились раскритиковать его.
Что в футболе главное
Едва успев вступить в должность, Белоус начал свою просветительскую деятельность. Он всерьез убеждал работников клуба в том, что в футболе на первом месте должны стоять маркетинг и пиар.
Показательный в этом плане случай произошел в 2003 году, когда после неизбежной отставки Алейникова (команда начала валиться – прав оказался Никонов) главным тренером стал Валентин Иванов. В первом же матче в Питере «Торпедо-Металлург» крупно проиграло «Зениту» – 0:3. Надо сказать, что дней за 10 до этого Санкт-Петербург отмечал какой-то свой юбилей, и Белоус предложил всем остаться после матча на денек-другой – полюбоваться красотами города и белыми ночами. Когда Иванов услышал об этом, у него глаза на лоб полезли. И было от чего! Через три дня предстояла встреча с «Торпедо-Лужниками». С большим трудом – всем миром – удалось уговорить генерального менеджера не устраивать экскурсий по городу, а вернуться в Москву и серьезно готовиться к следующему матчу. Но Белоус на этом не успокоился. После игры, уже в самолете, он приказал всем работникам клуба в 9 часов утра быть на работе – он проведет совещание. Казалось бы, что тут особенного? Но дело в том, что чартерный рейс, которым летела команда, прибывал в «Шереметьево» в районе полуночи. И Юрий Викторович, конечно, не мог не знать о том, что многие работники клуба живут за городом. Но его абсолютно не волновало, что они, едва успев добраться до дома, вынуждены будут, побросав вещи, отправляться на работу.
Тем не менее все подчинились, думая, что пойдет серьезный разговор о состоянии дел в команде и о ее турнирном положении. Каково же было удивление, когда в присутствии тренерского штаба, работников клуба, врачей, массажистов, администратора Белоус опять завел речь о маркетинге и пиаре. В частности, речь шла о том, что рекламных щитов вокруг поля на домашних матчах было установлено лишь на 90 тысяч долларов (правда, замечу в скобках, из них на 80 тысяч – по бартеру). На вопрос Белоуса, почему собрали так мало денег, работница клуба, отвечавшая за эти рекламные щиты, честно призналась: «Как плохо играете, так плохо и рекламу вам дают». Белоус тут же объявил ей благодарность за хорошую работу и распорядился выписать премию. А через три дня предложил написать заявление по собственному желанию.
А что такое бюджет?
Когда в декабре 2002 года все долги наконец были погашены и коллектив (тренеры, футболисты, работники клуба, обслуживающий персонал) получил зарплату, которой многие не видели по полгода, люди подумали, что теперь-то проблем с этим не будет. Но не тут-то было. Оказалось, Белоус понятия не имеет, что такое бюджет, и не может элементарно его составить и расписать. В результате до начала марта народ снова остался без зарплаты. Положение выправило лишь вмешательство Владимира Овчинникова, на пальцах объяснившего Белоусу, что такое бюджет клуба, и работники вновь стали получать деньги. Вот таким был пиар и маркетинг в исполнении Белоуса.
Впрочем, Юрий Викторович воевал не только с работниками клуба, игроками и тренерами – за несколько лет его правления в команде сменилось пять наставников (причем их отставки не были вызваны неважной турнирной ситуацией, кроме разве что Сергея Алейникова), но и с болельщиками, торпедовскими фанатами. Вот какую историю поведали мне представители одной из фанатских группировок:
«Началось все с того, что мы выразили свое неудовольствие руководством команды и политикой клуба, направленной, на наш взгляд, на забвение истории и торпедовских традиций. В конце концов, мы имеем на это право. Потому что руководство приходит и уходит, футболисты – тоже, а болельщики, они с командой всю жизнь. Господину Белоусу это не понравилось, и он попытался организовать нашу травлю на местном, так сказать, уровне – посредством мелких административных мер. Но мы, как люди взрослые, дали соответствующий отпор, и тогда он прибегнул к помощи милиции.
Вот как это было. В начале 2003 года тогда еще «Торпедо-Металлург» встречалось здесь, на Восточной улице, с «Рубином». Когда игра началась, в нашем секторе появился майор ОМОНа и сказал: «Ребята, нам дано указание спровоцировать конфликт с вами и арестовать. Так что ведите себя прилично». То есть этот майор оказался нормальным человеком – предупредил нас о готовящейся провокации. «Мы понимаем, – продолжил он чуть погодя, – что это какие-то ваши интриги, а с нашей помощью их хотят разрешить. Нам это абсолютно не нужно, так что вы не давайте повода – и конфронтации не будет». Мы поблагодарили его и пообещали вести себя спокойно. Собственно, мы уже вышли из юниорского возраста – никаких драк не устраивали и файеров не зажигали. У нашего поколения это с детства не было принято. Да мы и сами против этого, дышать этой гадостью – не в кайф. У нас совсем другие способы боления за свою любимую команду: мы всегда носим клубные цвета, делаем флаги, сами для себя – торпедовские майки со своими фамилиями на спине, изготавливаем и вывешиваем баннеры, используем звуковую поддержку. А вот все эти яркие эффекты – не наш профиль. Поэтому в той ситуации и не могло возникнуть каких-то серьезных конфликтов. Но на всякий случай человек нас предупредил.
После матча, когда мы по традиции подошли к автобусу команды, чтобы пообщаться с футболистами, нам навстречу вышел еще один омоновец. Развернул листок бумаги, а там все наши фамилии и даже номера на футболках записаны. То есть, как мы потом поняли, «наверху» возмутились: почему не произошло конфликта? Рядом стоял автобус, из него вышли еще несколько омоновцев. И тот человек, который держал листок, сказал им: «Вот этих людей нам нужно сейчас арестовать». А затем, уже обращаясь к нам, добавил: «Давайте спокойно, без эксцессов, сядем в автобус. Иначе вам же будет хуже. Нам дано четкое указание спровоцировать вас и, по возможности, возбудить уголовные дела». Естественно, расчет был на нашу ответную реакцию: слово за слово, сопротивление стражам порядка – в общем, лишь бы за что-нибудь зацепиться. «Поэтому, – закончил он, – давайте спокойно сядем в автобус, доедем до отделения милиции, чтобы все видели ваше задержание, а там разберемся». Мы спокойно проехали в 93-е отделение, где нас, чисто формально продержав минут 20, отпустили – даже, кажется, не оформив протокол. То есть все понимали, что происходит. Для нас тоже не было никаких сомнений: все указания идут от Белоуса. Он не единожды рвал и метал по поводу нас. При этом говорил примерно так: «Что за дела?! Какие-то ублюдки и уроды мне будут еще что-то указывать. Я тут хозяин – что хочу, то и ворочу».
Был у нас и еще один инцидент, связанный с Белоусом. Все вышло спонтанно. Человек из нашего круга перед матчем купил домой авоську яблок. А после игры мы, увидев, что Белоус направляется к своей машине, решили подойти и пообщаться с ним – чисто по-человечески, как болельщики. А он в ответ сказал что-то вроде: «Да пошли вы… уроды». И его охранники стали нас оттеснять. Машина рванула с места, и тот человек в каком-то порыве бросил всю эту авоську вдогонку машине. Белоус потом всем рассказывал, что на него было совершено покушение. Смех, да и только. Кстати, выступая в свое время в печати или на телевидении, Белоус называл нас «неопределенной группой лиц». Мы решили так и назваться. И даже баннер сделали, на котором написали: «Группа лиц».
Его ужасно бесило, что упорное противостояние ему идет именно со стороны болельщиков. Хотя сам же неоднократно заявлял, что хочет всех их разогнать. «Зачем, – говорил, – нам все эти болельщики, старые, не старые? Они нам не нужны, мы новых сделаем». Но в итоге, конечно, ничего не сделал. Разогнать-то – разогнал, а построить на развалинах хоть что-нибудь толком не сумел. Когда команда называлась «Торпедо-Металлургом», народ еще как-то мирился с этим, на что-то надеялся. Но когда клуб переименовали в «Москву» – все, нас здесь уже абсолютно ничего не удерживало. И не только нас. Все коренные торпедовцы, верные этому имени и уважающие себя, навсегда покинули трибуны стадиона имени Эдуарда Стрельцова.
Вот такая невеселая история. О ней, между прочим, мало кто знает. Надеемся, теперь услышат многие».
К этому рассказу можно добавить еще вот что. На одном из матчей «Москвы» большой группой болельщиков была запланирована акция – к сожалению, неудавшаяся. Планировалась она в тайне, чтобы милиция заранее не смогла ее сорвать. Матч был центральным – то ли с ЦСКА, то ли со «Спартаком», сейчас и не вспомню. Фанаты знали, что на игру приедет Юрий Лужков, а потому договорились, что спустя 10–15 минут после начала встречи начнут дружно скандировать: «Верните нам «Торпедо-ЗИЛ». Однако Лужков опоздал на полчаса, и, когда он наконец приехал, все было кончено – наиболее громко кричавших быстренько скрутили и вывели с трибун. Решение об этом принимал Юрий Белоус совместно с инспектором матча Алексеем Спириным.
Собственно, на этом можно и закончить рассказ о «Торпедо-Металлурге», вскоре благополучно переименованном в «Москву». Несмотря на все потуги, этот мертворожденный клуб так и не стал в городе своим. Ни болельщиков, ни истории, ни будущего у него нет. И никогда не будет, как бы ни старались его хозяева и что бы они для этого ни делали. И все потому, что нельзя на чужом несчастье построить свое счастье. Говорят, кстати, что главной ценой вопроса покупки «Норильским никелем» зиловской команды был участок земли за стадионом – лакомый кусочек в современной Москве, в которой все продается и покупается.
Торпедовский дух оказался начисто выкурен со стадиона имени Стрельцова. Да и сам Эдуард Анатольевич, похоже, давно это понял. А потому, взяв мяч в руки, своим широким шагом направился вон с арены, где теперь вместо его родной команды играют какие-то «горожане», или, как метко окрестили их болельщики, «пчеловоды». Не верите? Подойдите к центральному входу и посмотрите сбоку на памятник. Куда направляется Стрельцов? Вот именно: со стадиона на родную ему Автозаводскую улицу, где дышится легче, потому что там пока еще остался торпедовский дух.
Последним из той плеяды коренных торпедовцев ушел из команды ее капитан Сергей Шустиков. Как в свое время и его отец Виктор Михайлович, капитан великой команды 1960-х, он – единственный, кто оставался и продолжал выходить на поле в надежде, что все еще, может быть, переменится и родное ему «Торпедо» возродится. Увы, это было невозможно. Встречались и беседовали мы с ним неоднократно. О некоторых из этих встреч я и хотел бы рассказать.
Крупным планом
Игра и жизнь Сергея Шустикова
Не знаю другого такого футболиста, о котором в последние годы в болельщицкой среде ходило бы так много слухов и сплетен. Больше даже сплетен, до которых, увы, так падки бывают некоторые, с позволения сказать, «любители» футбола. Наши разговоры с Сергеем Шустиковым бывали и мимолетными – что называется, на бегу, – и долгими, обстоятельными. Но ни те, ни другие не были пустыми, никчемными, ибо даже одна фраза, сказанная как бы мимоходом, невзначай, как нечаянно выскользнувшая из рук чашка, западала в сердце осколочным эхом, подчас трогающим до глубины души.
Он все время улыбался
В футболе, как и в самой жизни, многое бывает делом случая. Моему знакомству с Шустиковым я обязан именно ему.
Как-то в один из летних дней 1986 года тогдашний журналист еженедельника «Футбол-Хоккей» Валерий Березовский, встретив меня в коридоре редакции, неожиданно спросил:
– Ты давненько не бывал на дубле «Торпедо»?
– Давненько, – в тон ему, правда, несколько рассеянно ответил я.
– А ты сходи, не пожалеешь. И обрати внимание на шестого номера автозаводцев.
– А кто это?
– Сергей Шустиков – сын Виктора Михайловича Шустикова.
– И что, так же талантлив?
– Ты сначала сходи, посмотри, а потом поговорим.
Заинтригованный такой недоговоренностью, я отправился на ближайший матч дублеров «Торпедо». Сейчас уже не вспомню, кто был соперником москвичей и как закончился матч. Да, впрочем, это и неважно. Важно другое – в той встрече я увидел Игрока. Талант. Несомненный талант. Каждый определяет его по-своему. Для одного главное – прямая осанка и высоко поднятая голова, для другого – широко расставленные локти и мощный, разгоняющий ветер бег, для третьего – мелькание подошв бутс, не оставляющих и следа примятости на зеленой траве… Эти свои, особые приметы важны и дороги любому настоящему болельщику.
Не скрою, белокурый шестой номер торпедовцев – высокий, стройный, временами устраивавший на поле настоящий спектакль, игру с соперником в кошки-мышки (ну-ка, отними мячик), – сразу произвел на меня впечатление. Но больше всего поразило то, что этот 16-летний мальчишка как вышел на поле с улыбкой, так и провел с ней весь матч. Лишь по окончании встречи ее пересекла, словно перечеркнула, едва заметная досада: «Ах, как жаль, что игра так быстро завершилась».
Так я с ним и познакомился – пока заочно, ибо в тот день, продравшись сквозь толпу, окружившую «Маракану» (так прозвали болельщики поле рядом со стадионом «Торпедо», на котором обычно играет дубль), я не решился подойти к нему. Не знаю, может быть, не хотел испортить свое впечатление, боясь разительного отличия между образом на поле и вне его? Такое ведь нередко бывает. Но дальнейшие события показали, что опасения мои были напрасны. Позже мы познакомились и стали встречаться все чаще и чаще.
Вся игра еще впереди
Та его улыбка долго не давала мне покоя. Пытаясь понять ее смысл, я как-то спросил об этом самого Шустикова. Он ответил прямо и искренне:
– Я выхожу и играю в свое удовольствие. И радуюсь тому, что вся игра еще впереди.
С трибун ему кричали: «Убийца!»
В том же 1986 году в жизни Шустикова произошло событие, едва не поставившее крест на его дальнейшей карьере. О том, что случилось тогда в Киеве, он до сих пор не может вспоминать без душевного озноба – рассказывая об этом даже несколько лет спустя, как бы поеживается, точно от пронизывающего осеннего ветра.
– Это был один из моих первых выездов в составе дубля в другой город. Помню, вышел на поле и, бросив взгляд на трибуны, даже чуть замедлил шаг: стадион был заполнен на две трети, народу – тьма. В общем, игра пошла – и не юношеская, а серьезная, взрослая. Вот тут-то случился тот страшный эпизод с Юраном. Сергей потом везде рассказывал, что я «подкатился» под него сзади. Но это не так. Он шел в атаку по краю, я бросился за ним, догнал и толкнул плечом в спину. Юран неудачно воткнулся ногой в газон и всем весом своего тела развернул себе голень. Конечно, упал – и закричал. Я наклонился над ним и спросил: «Чего кричишь-то?» А он вместо ответа (какой уж тут ответ, когда боль адская) приподнял чуть-чуть ногу, и я увидел, как его голеностоп, подобно надломленной ветке, повис почти под прямым углом. Ступня как бы вывернулась наизнанку – там, где должны быть пальцы, у него была пятка, и наоборот. Когда я это увидел, мне сделалось просто дурно. Судья сразу показал мне красную карточку. Я, как в тумане, поплелся по беговой дорожке и, словно бы издалека, услышал скандирование трибун: «Убийца! Убийца! Убийца!» В общем, руки-ноги у меня затряслись – кое-как добрел до раздевалки. Вот тут-то, в душевой, у меня и случилось что-то вроде нервного срыва. Потом уже, после матча, к нам в раздевалку пришли почти все ребята из киевского дубля и принялись успокаивать меня: «Брось, Шуст, ты ни в чем не виноват. Это же чисто игровая ситуация. Всякое ведь бывает». А у меня слезы рекой текут и комок в горле стоит, не проходит.
После этого случая Шустиков долго не мог прийти в себя. И только огромная любовь к футболу и удачная операция, сделанная Юрану, позволили ему вновь обрести душевный покой. А в принципе ведь все тогда висело на волоске. И если бы он оборвался, наверное, не было бы сейчас этого разговора.
Первый учитель? Стрельцов!
Сегодня такое понятие, как дворовый футбол, практически исчезает. Причем исчезает вместе с дворами. А тогда, лет 15–20 назад, он еще существовал. И Шустиков вышел именно из него: был готов гонять мяч даже ночью – если бы на площадке имелись прожектора.
К тому времени, когда состоялся этот разговор, мы были знакомы уже несколько лет. Все это время я почему-то считал, что первым его тренером был Борис Бурлаков – тот самый, который ушел в мини-футбол и сейчас возглавляет команду «Минкас». И однажды я спросил Сергея, не знает ли он, почему его первый тренер ушел в мини-футбол.
– Первым у меня был Эдуард Анатольевич Стрельцов. Батек сначала к нему привел.
– Вот тебе и раз! А я и не знал. Как же это произошло?
– Да, в общем, обычный счастливый случай. Во дворе считалось, что я здорово играю, и мне все советовали: иди, мол, в футбольную школу. И батек не раз говорил: пойдем, я запишу тебя в «Торпедо». А я вообще-то в детстве был очень стеснительным, поэтому все время отнекивался, не соглашался. А однажды Стрельцов заболел – простудился – и, позвонив моему отцу, попросил потренировать ребят: «Жалко ведь – придут пацаны, а меня нет». И батек тогда, как сейчас помню, сказал мне: «Все, никаких отговорок, пошли со мной. Я сегодня провожу тренировку как раз с твоим возрастом». И потом, когда Стрельцов выздоровел, я стал играть в его команде.
– Каким он тебе запомнился?
– Он играл с моим отцом, был звездой футбола – не только нашего, но и мирового. Но я ни разу не увидел, не почувствовал этого. Он был очень простым и добрым человеком. И, наверное, лишь такие люди могут играть так, как играл он. Стрельцов никогда не злился на нас, ребятишек, хотя баловались мы, как и все дети в этом возрасте. Он, конечно, был личностью. Но тогда мы все мало что понимали. Сейчас бы вот с ним свидеться, поговорить, расспросить! А тогда… Тогда у меня было только одно чувство – чувство восхищения и гордости: меня тренирует сам Эдуард Стрельцов. Да, он играл с нами в футбол и учил прежде всего думать на поле.
Свой среди своих
После одного из проигранных «Торпедо» матчей Шустиков вышел из раздевалки одним из последних. Со своей массивной спортивной сумкой, переброшенной через плечо, разрумянившийся после игры и недавно принятого душа, какой-то задумчивый, но, как обычно, приветливый, готовый к шутке – хотя видно было, что на душе у него кошки скребут. Подошел, поздоровался, остановился в тени и, поставив сумку на землю между ног, тихо вздохнул и посмотрел куда-то вдаль.
– Обидно как-то проиграли, – осторожно начал я, дабы завязать разговор. Он молчал.
– Да и премиальные теперь не получите. Невелики они, знаю, но все же, – сделал я вторую попытку.
– Деньги? – точно наконец поняв, о чем это я, откликнулся он. – А что деньги?! Знаешь, в «Торпедо» можно 25 лет играть и ничего не заработать.
– Так почему же в таком случае ты не последуешь примеру Тишкова с Чугайновым и не уйдешь в другой клуб?
– Если я тебе отвечу, что «Торпедо» – мой второй дом, ведь все равно не отстанешь?
– Не отстану.
– Ну, как тебе объяснить это чувство? Вот когда диктор по стадиону объявляет составы и говорит: «Номер шестой. Сергей Шустиков – «Торпедо» (Москва)». Звучит?
– Звучит, – согласился я.
– А если, допустим, так: «Номер такой-то, Сергей Шустиков – «Спартак», «Динамо» или «Локомотив» (Москва)». Звучит?
– Вроде не очень.
– Вот и, по-моему, не очень. И я сейчас даже не могу себе представить, что должно произойти, дабы я оказался вне «Торпедо»? Наверное, это должно быть чем-то из ряда вон выходящим.
– А почему ты уговаривал остаться в команде Тишкова и Чугайнова? Только из дружеских чувств?
– Ну да, мы ведь еще со школы, с дубля вместе. Уговаривал? Что значит уговаривал? Ведь там, куда их звали, с финансами лучше – они уже получили столько, сколько здесь за 10 лет не заработали бы. Просто я считал, что в принципе мы могли бы еще поиграть в «Торпедо» вместе. Игорю я тогда так и сказал: «Чуг, может, поиграем еще?»
И тут он, вдруг быстро попрощавшись со мной, словно смутившись чего-то, подхватил сумку и пошел.
Сергей Шустиков и Юрий Тишков
Свято место…
Сергея на поле узнаешь сразу: и по выпущенной со спины футболке, и по едва проглядывающей сутуловатости, и по широкому шагу чуть согнутых в коленях длинных, стройных ног. Но главным образом по его манере игры. Все время ловишь себя на мысли о том, что он действует словно в чуть замедленной съемке – тягуче, с большими амплитудами разворотов, четкими подкатами, после которых мяч не улетает куда-нибудь, а остается у него в ногах. Ну и, конечно, по ярко выраженным диспетчерским задаткам. В наших с ним разговорах я не раз наводил его на эту тему, но он все время как-то отшучивался, не считая себя особо одаренным.
– Я просто делаю на поле то, что умею, – говорил он. – Вот и все.
– Вот и все – так просто?
– Ну, ладно, не сердись, – продолжил он. – Вот если бы я перешел в какой-нибудь зарубежный клуб и там бы мне показали, что такое мой талант, на что я в самом деле способен, тогда можно было бы о чем-то говорить. А пока я не очень-то уверен в своем даровании. Диспетчер? Да, это мое. Но больше всего я люблю знаешь что? – Он чуть ближе подвинулся ко мне, глаза его загорелись каким-то доселе не известным мне огоньком. – Завязать в центре атаку. Так вот – хоп-хоп (и он показал мне ногами одно из своих футбольных па) – обстучаться, вылезти из кучи игроков, между ног кому-нибудь мяч прокинуть. Вот что мне нравится. Или хорошую пасульку дашь, а потом после игры сидишь и вспоминаешь, что вот был такой момент в матче. Эстетическое наслаждение получаешь от этого.
В прошлом году, когда Сергей Петренко временно исполнял обязанности главного тренера «Торпедо», Шустиков в двух матчах, к удивлению многих, вдруг предстал в совершенно новой для себя роли – последнего защитника. Эксперимент показался смелым и не лишенным смысла. А обоснования самого Петренко, высказанные им тогда на страницах газет («Мне кажется, что Шустиков создан для этой роли»), совпали и с моими мыслями, правда, ни разу не произнесенными вслух, на людях. Потом, когда в команду вернулся Валентин Иванов, Шустиков вновь передвинулся вперед – на место опорного полузащитника.
Однако тайна определения амплуа игрока, являющаяся в футболе, на мой взгляд, одной из самых значительных, в отношении Шустикова таковой и осталась. Поэтому чуть позже я поинтересовался у него самого: а как он отнесся к той перемене?
– Не знаю, – неуверенно начал он. – Чтобы это понять, надо с полгодика провести на этой позиции, попривыкнуть. Хотя, в принципе, для меня нет проблем сыграть на любой из них: и либеро, и переднего, и крайнего защитника… Но самому мне лучше в центре. Еще и потому, что я с детства привык там играть. Кстати, могу сказать по секрету: «наелся» я в тех двух играх так, как в середине поля не «наедался» никогда.
– Что так?
– Понимаешь, задание-то мне Петренко дал такое: «Играешь в стиле Кумана – начинаешь все атаки». Ну, в стиле Кумана – так в стиле Кумана. – Шустиков хитро улыбнулся, глаза его загорелись лукавым огоньком. – Но Рональд-то как играет? Даст свою фирменную длинную передачу метров на 60–70 – и порядок, атака пошла. А у нас что получается? Ты же видел? Когда наступал соперник, я добросовестно страховал, перекрывая возможные направления атаки. Когда же мячом завладевали мы, партнеры откатывали его мне. А я, вместо того чтобы играть в стиле Кумана, вынужден был сам идти вперед, поскольку все только расступались, образовывая такой узенький коридорчик. Вот по нему-то, – тут он не выдержал и в голос рассмеялся, – я и вынужден был тащить мяч аж за центральный круг. И только там делал передачу первому открывшемуся одноклубнику. Вскоре мы мяч теряли, и мне приходилось без оглядки бежать на свое место. Вот так весь матч я и бегал вперед-назад. А под конец настолько уставал, что еле до раздевалки доползал. Впрочем, позиция эта, конечно, интересная. Нет, серьезно…
Пропавший миллион
У Валентина Иванова во время его трехлетнего отлучения от команды (после известного конфликта с игроками) одной из любимых присказок, относящихся непосредственно к Шустикову, была такая. «При мне, – говорил он, – за Шустикова миллион долларов предлагали. А когда я ушел, стали говорить: вы нам еще приплатите, чтобы мы его взяли». И ведь действительно предлагали – английские, немецкие, датские клубы. А в последний раз прямо на базу в Мячково приезжали представители испанского «Депортиво» – готовы были тут же увезти его с собой.
Иванов и Шустиков, Шустиков и Иванов. Тут не просто переплетение торпедовских фамилий. Для одного – Валентина Козьмича – это, как мне кажется, мостик в его прошлое, в славную молодость, когда он, совсем юный, играл с отцом Сергея. А когда, став главным, с тренерской скамейки кричал: «Шустиков, Шустиков», – думаю, невольно мысленно снова оказывался в той команде 1960-х. Но кто же такой Иванов для Сергея Шустикова?
– В принципе, – Сергей немного задумался, как бы что-то вспоминая или собираясь с мыслями, – сейчас я понял, что его роль в моей спортивной биографии и в самом деле велика. Он очень четко подвел меня к основному составу – ни раньше, ни позже, а именно вовремя. И не бросил меня, молодого, неопытного на поле, как в топку, где я мог бы запросто сгореть. Нет, он именно подвел меня, сделал все для того, чтобы я заиграл, почувствовал уверенность в своих силах. И как он сказал, так все и получилось в дальнейшем. Действительно, тренер одного из зарубежных клубов попросил еще приплатить ему, чтобы он меня взял к себе. Правда, в тот день, когда он меня просматривал, я и впрямь играл бездарно. Иванов – жесткий тренер, у него все держится на дисциплине. Но, может, мне это и нужно было – чтобы не распускался особо. В общем, думаю, Иванов сыграл большую роль не только в моем становлении как игрока, но и в жизни.
Синдром Эффенберга
Года два назад, после одного из домашних матчей, Шустиков был оштрафован клубом на приличную сумму. Поводом к сему послужил эпизод, случившийся в той игре. Сергей был заменен и шел в раздевалку. И вдруг неожиданно (по крайней мере, так показалось многим) остановившись, показал в сторону одной из трибун неприличный жест – нечто похожее на то, что продемонстрировал нам в свое время полузащитник сборной Германии Штефан Эффенберг. После окончания того матча Сергей долго ходил под трибунами и, казалось, кого-то высматривал. Когда же он наконец потерял надежду найти того, кого искал, и успокоился, я подошел к нему и заговорил:
– Послушай, это, конечно, не мое дело, но кого ты ищешь?
– А, это ты. Да вот, зрителя тут одного хотел найти.
– Того, которому ты показал поднятый средний палец?
– Ну, во-первых, я не так показал, а во-вторых… Я понимаю, что не прав, не надо было никому ничего показывать. Но рассуди сам. Эту группу людей я давно уже приметил. Располагаются они, как правило, на трибуне слева. И еще во время разминки начинают выкрикивать: «Поди, опохмелись» или «Подымайся сюда, стакан налью». Вот это-то меня больше всего и возмущает. Ведь не футбол они приходят смотреть, а сплетничать и оскорблять игроков. А сегодня, ты же видел, игра у меня не пошла. Бывает такое. Иду заменяться, а в душе зло разгорается – на себя, на то, что меняют. И вдруг мне в голову что-то попало. Посмотрел вокруг и увидел пробку от шампанского. И так мне стало обидно, что не выдержал и ответил вот таким жестом.
Я не раз замечал: вроде бы серьезно готовишься к матчу, режимишь, вес поддерживаешь. А через 15 минут после стартового свистка понимаешь, что не можешь играть – не выходит ничего, все из рук валится. Эти же горе-болельщики уверены, что у тебя всегда все должно получаться. А раз не получается, значит, думают они, накануне ты «поддал» как следует. Больше их фантазии ни на что не хватает. А может, у меня в личной жизни нелады? Может, мне жить в этот момент тошно? Этого они понять никак не могут. Или не желают. Ты-то как думаешь?
Тогда я ничего прямо не ответил – лишь пробормотал что-то вроде «Не расстраивайся, все образуется». А сейчас жалею. Жалею о том, что не поддержал его в тот момент душевной открытости. На прощанье же лишь шутливо, дабы разрядить обстановку, спросил его: «Так зачем ты этого зрителя-то искал? Морду, что ли, хотел набить?»
– Да нет, ты что. Просто в глаза ему хотел посмотреть.
И я бы тоже очень хотел посмотреть в глаза таким зрителям. Просто посмотреть, и все.
Вы кто? Боксеры?
После домашнего матча с «КамАЗом», в котором гости играли на редкость грубо, торпедовцы долго не выходили из раздевалки. А когда наконец появились, я спросил у Шустикова: «Что, раны зализывали?»
– А то, думаешь, нет. Слушай, не пойму я все-таки эту команду. Помнишь, в прошлом году мы с ними в Набережных Челнах играли?
– Это когда какие-то молодчики Валентину Козьмичу расправой угрожали?
– Вот-вот. Но это бы ладно. В том смысле, что те, как ты выразился, молодчики, похоже, своим прямым делом занимались. Но вот то, что на поле происходило, я до сих пор понять не могу. Соперники не столько за мячом бегали, сколько за нами, – шли не на мяч, а на игрока. Наконец, я не выдержал и спросил одного из них: «Ребята, вы чего делаете-то?» А он мне в ответ: «Молчи. А если еще будешь выступать, мы вам всем морды набьем». Я тогда опешил: «Пацаны, а вы кто – футболисты или боксеры? Если боксеры, то давайте, набейте нам морду, и мы закончим играть в футбол. Что ж мы здесь, спрашивается, мучаемся?»
– И что дальше?
– Ты знаешь, кажется, дошло. Не до всех, но дошло. Чуть-чуть помягче стали играть, но все равно грубовато.
Отец и сын
Отец Сергея Шустикова – Виктор Михайлович – личность в нашем футболе известная. Заслуженный мастер спорта, двукратный чемпион СССР, выступавший в «Торпедо» более 10 лет и проведший 427 матчей, неоднократно привлекался в сборную СССР. Шустиков-старший, я в этом твердо убежден, был и остается совестью торпедовской команды, ее нравственным обликом.
Поэтому в наших с Сергеем разговорах я не раз спрашивал его об отце. И он рассказывал – всегда охотно, ибо (это чувствовалось в каждом слове) бесконечно уважает и ценит его.
– Батек у меня красавец, – так начинал каждый свой рассказ Шустиков-младший. – Он все мои матчи смотрел, начиная с детских еще. Даже когда я во дворе играл. И потом, когда вместе возвращались домой, так тихо, ненавязчиво вдруг говорил: «А знаешь, Серега, вот в том эпизоде, помнишь, у углового флажка, надо было не так сыграть, а вот эдак». Потом, обдумывая те подсказки, я неизменно убеждался в его правоте.
– А о своей команде 1960-х он часто рассказывал?
– Редко. Он вообще не любит рассказывать – скромный он у меня, батек. Или вот иногда смотрим с ним вместе футбол по телику – еврокубки, к примеру. Он сидит-сидит, потом вдруг говорит: «Э-эх, защитник-то как сыграл. Разве так играют? Вот мы раньше…» – «Как?» – спрашиваю. «Ну как, как, – отвечает. – Нормально играли. Здорово играли». И все, опять замолчит. Вот и понимай, как они здорово играли.
– А по футболу он скучает?
– Не то слово. Он и дома-то из-за этого редко бывает – все за ветеранов выступает. Похоже, наиграться никак не может. Еще ему часто звонят и просят кому-нибудь что-нибудь вручить. Он никогда не отказывается. Вот такой у меня батек. Красавец.
Сергей, Наташа и Виктория
Мало кто знает, что Шустиков всюду возит с собой – вроде талисмана – обыкновенную косметичку, где хранит разные железки и проволочки, которые врачи в разное время вынимали из его ног и отдавали ему. Но одну проволочку – из плюсневой кости (это на ноге возле мизинца) – так и не вынули. Вставили ее, чтобы держала «место перелома». Но из-за больших нагрузок (Сергей-то продолжал играть) она сломалась, и достать ее не было уже никакой возможности. Поэтому перед дождем или похолоданием у него до сих пор ноет костная мозоль – чуть-чуть подергивает.
Многое из того, что происходит сейчас в жизни, он не принимает. Не принимает прежде всего потребительское отношение к ней – тот факт, что многие люди бросились добывать деньги, не брезгуя при этом никакими средствами.
Он души не чает в своей второй жене Наташе и часами может рассказывать о ней. А главными ее качествами считает тактичность («она может сказать что-то по делу и даже строго, но только когда мы вдвоем») и умение терпеть («она никогда не ноет, даже когда ей очень тяжело и она очень устала – все равно все делает, все в доме на ее плечах»). Родилась у них и дочка – Виктория.
Шустиков до сих пор дружит с ребятами, с которыми во дворе играл в футбол. И до сих пор спешит к ним по первому зову и гоняет мяч, как и раньше, дотемна.
Однажды я попросил его ответить на вопросы анкеты нашего еженедельника. Не буду приводить их полностью, скажу лишь об одном. На вопрос о любимой актрисе я, честно говоря, ожидал услышать трафаретное, не раз уже слышанное от других: Джулия Робертс, Ким Бейсинджер и тому подобное. И вдруг он тихо произнес: «Вообще-то мне очень нравится Фаина Георгиевна Раневская». После этого ответа я, признаться, на минуту потерял дар речи – настолько это было неожиданно…
Финал еще не сыгран
Мне кажется – нет, я даже уверен, – что для большинства болельщиков тот Шустиков, который предстал перед ними в этих историях, оказался неизвестен. Они знают лишь того, о котором говорили, что он, мол, не пьет только из маленькой посуды, тот, которого за нарушение режима отчислили из сборной, тот, который, похоже, погубил, растратил впустую свой талант.
Я не буду выгораживать его, хотя, на мой взгляд, любой талант если в чем и нуждается, то исключительно в защите от сплетен и нападок бездарностей. Во всем остальном он сумеет постоять за себя сам: если и не сейчас, то со временем – обязательно.
Хочу сказать лишь вот о чем. Да, он пил – но не больше, чем все остальные. Да и пил-то в основном для настроения. А в разные истории попадал потому, что открыт для всех. Не верите? Тогда подойдите к нему после матча – и он никому не откажет в беседе. С августа же прошлого года он капли в рот не берет. И жизнь его, и игра изменились.
Но не поздно ли он спохватился – ведь 25 лет уже? И в чем особенность судьбы торпедовских футболистов? Пожалуй, в том, что они сами или часто с чьей-то помощью дотла сжигали свою игровую карьеру и бесцельно развеивали пепел по ветру – сами порой не понимая, зачем и для чего.
И все-таки я верю, точнее, мне хочется верить, что прав окажется Виктор Шустиков, сказавший как-то, когда многие уже махнули на его сына рукой: «Сережа все переборет и еще покажет себя».
Однажды, в период самого расцвета его игровой карьеры, я спросил Сергея, почему, обладая хорошо поставленным ударом и прекрасным видением поля, он так мало забивает. «Эх, – со свойственной ему иронией ответил он, – ну почему люди так однобоко смотрят на футбол? Для меня в нем важно другое. Мне интересно завязать атаку. Или такую пасульку партнеру выдать, чтобы прямо в ножку ему мяч вложить, чтобы ему даже обрабатывать его не пришлось. Потом, после матча, вспоминаю его и, если сделал нечто подобное, понимаю: не зря выходил на поле. Значит, получилась игра, одарил тебя футбол в ней чем-то своим, сокровенным. Так, наверное, и у вас в журналистике. Можно ведь над материалом пару недель трудиться, а можно и за один день сварганить, правда? Прочитав второй, люди на следующий день его забудут, а о первом станут вспоминать еще долго. Так и в футболе: всегда есть место творчеству и ремесленничеству – независимо от того, мяч ты забиваешь или пас своему партнеру отдаешь. Так ведь?»
Вспомнил я тот разговор, когда ждал Шустикова на Автозаводской у бывшего магазина «Клен», где рабочие ЗИЛа, возвращаясь после смены, бывало, пропускали стаканчик-другой, дабы расслабиться. «Привет, – кто-то хлопнул меня по плечу, – не узнал?» Я обернулся. Передо мной в легком светло-синем джинсовом костюме стоял Сергей. «Слушай, а я все на дорогу смотрю – думал, ты на машине лихачом подъедешь, а ты пешочком, на метро. Неужели крутые джипы не уважаешь?» – «Да нет, к машинам я нормально отношусь. Только теперь по Москве ездить себе дороже – то ты кого-нибудь заденешь, то тебе кто-то в бок въедет. Ну его к лешему – я лучше своим ходом. Так-то оно надежнее. Ну, веди в свою обитель». И мы отправились в редакцию.
– Заметил, что из всех тех, с кем когда-то начинал путь в большой футбол, ты завершил игровую карьеру последним. Почему, как думаешь?
– Не знаю, наверное, футбольный бог был милостив ко мне. Мог бы и еще поиграть, да устал. Не от футбола, нет – от него я никогда не уставал. А вот от нашего быта… Знаешь, постоянное сидение на базах, накачки перед матчами – все это на меня очень давило.
– Тем не менее ты отыграл 18 лет.
– Нормалек, да? Страшно подумать даже.
– Неужели не наигрался?
– Представь себе. Я вот сегодня с дублерами полтора часа оттренировался. Завелся, как всегда, пару финтов заложил – пацаны аж глаза вылупили. После подходят ко мне и говорят: «Слушай, Серый, покажи, как ты это сделал?» Меня, кстати, радует, что они относятся ко мне как к равному. Я и сам прошу их: не называйте меня Сергеем Викторовичем – зовите Шустом или Серым.
– Выходит, каким ты был в дворовом футболе, таким и остался?
– Скажу тебе начистоту: мне всегда было все равно, во двор я выхожу или на большое поле против киевского «Динамо». И там, и здесь отдавался игре полностью. А дворовый футбол – это, конечно, основа всего. Я играл целый день: сразу после школы – с маленькими ребятишками, потом с теми, кто чуть постарше, а к вечеру, когда здоровые мужики подтягивались, с ними. Приходил домой затемно. И не уставал, и нравилось. Даже когда стал заниматься в торпедовской школе, после тренировок все равно приходил во двор погонять мяч. Понимаешь, это на самом деле моя жизнь. Я люблю играть в футбол. Просто люблю. По-настоящему. Когда неделю не тренируешься, начинаешь скучать, хочется взять мячик, что-то сделать, пробить…
– Вместе с тобой из дубля в основной состав «Торпедо» пришли Чугайнов, Тишков, Чельцов, Ульянов… Но почему-то ничего стоящего вы так и не выиграли.
– Наверное, потому, что вместе-то мы играли всего сезона два. А потом все разбежались кто куда. Жаль… Дольше всего я играл с Тишей и Чугом – и понимали мы друг друга даже не могу описать как. Я по взгляду определял, что будут делать Юрка или Игорь. С Тишей даже вымерять ничего не приходилось. Бывало, бросишь «черпачка» за спину защитникам и знаешь, что Юрок наберет скоростенки, срежет угол, войдет в штрафную и либо сам пробьет, либо подачу сделает. С Чугом – то же самое. Я делал ускорение вперед, потом отскакивал, он мне – передачку, а сам ускорялся. Я ему – ответную… И все! Мы центр поля за пять секунд проходили. Потом, учти, в то время за «Торпедо» еще играли такие мастера, как Ширинбеков, Полукаров, Агашков, Коля Савичев. А Валерка Сарычев – в воротах. «Свои» он брал в обязательном порядке, да еще в двух-трех случаях выручал. А Олег Ширинбеков? Он тогда играл опорного, а я перед ним располагался. Бывало, пропустишь мячик за себя и слышишь: «Бум, бум». После чего мяч обратно ко мне выкатывался – это он там все перегрызал. Жаль, мало мы все вместе поиграли. Но пару сезонов здорово соперников валтузили – в том числе и в еврокубках.
– Валентин Иванов как-то сказал о тебе: мол, кому много дано, с того много и спрашивается. Как считаешь, ты себя полностью реализовал как игрок?
– Может быть, и не полностью. Мог бы достичь и гораздо большего, но… Поиграл в чемпионатах СССР, России, Испании – и везде, заметь, в высших дивизионах. Конечно, хотелось бы стать чемпионом СССР или Испании. Не получилось, что уж тут поделаешь. Но я на судьбу не жалуюсь. У меня прекрасная жена Наташа, трое детей (сын Сергей и две дочки – Вика и Настя. – Авт.). Да и в футболе я остался – пусть и не в качестве игрока, а помощником тренера дубля, но все же. Что еще надо человеку для счастья? Такому, как я, – больше ничего.
– А почему не сложились твои отношения со сборной, за которую ты провел всего несколько матчей?
– Знать, не судьба. А вообще я такой человек… Как бы объяснить? Вот почему я в «Торпедо» играл практически постоянно? Потому, что это моя команда, мой коллектив, и чувствовал я себя там как дома. Выходил на поле и делал, что хотел. В другом клубе я бы себя так не ощущал. Для того чтобы нормально раскрыться, мне нужно вжиться в коллектив. Поэтому, скажем, в олимпийской сборной, в которой я играл под руководством Бориса Игнатьева, мне было вольготно и комфортно. Хорошая тогда у нас была команда, мы были как единое целое. А какие ребята там собирались! Ты только вслушайся: Щербаков, Онопко, Кирьяков, Радченко, Тишков, Беженар, Никифоров…
– Расскажи о торпедовских традициях. Ты же потомственный автозаводец, сын самого Виктора Шустикова…
– Для меня это – характер. У нас был самый лучший коллектив. Не помню ни одного случая, чтобы кто-то кому-то позавидовал, например. В игре бывало очень тяжело, иногда казалось, что все, лучше уползти с поля. Но в таких ситуациях я всегда знал: каждый отдаст последние силы, чтобы помочь другому. То есть наша команда состояла из настоящих мужиков, которые очень хотели играть в футбол. Мы всегда уважали старших, а они уважали нас. Бывало, играем мы, молодые, в бильярд. Заходит ветеран, мы кладем кии и молча уходим. А сегодня я очередь занимаю, чтобы сыграть партию.
– А вообще отношения между футболистами и игроков с руководством сильно изменились с того времени, когда ты начинал карьеру?
– Конечно. Когда меня только взяли в команду мастеров, помню, подписал чистый лист контракта и побежал на поле доказывать, что я что-то умею. Я ведь чего хотел: попасть в команду и играть в футбол. А о том, что за это мне еще и деньги будут платить, даже и не думал. Это потом, с возрастом, пришло осознание важности суммы. А сейчас молодые говорят: мы хотим то-то и то-то. Я не против высоких гонораров, но их надо оправдывать, отрабатывать. Но когда вижу, что человек вписывает в контракт столько, сколько хочет, а потом ни черта не играет… Для меня это неприемлемо. Я понимаю так: каждый футболист – даже выходя на тренировку – должен всякий раз доказывать, что он сильнее конкурента. А если ты не будешь этого делать – значит, ты не игрок. Или вот часто можно услышать: «Такому-то сопернику можно и проиграть». Чушь собачья. Да нельзя уступать – никому и нигде, даже во дворе. Если ты хочешь когда-нибудь выиграть что-то большое, надо стремиться побеждать всегда и везде, даже в малом. Не поверишь, но у меня создается впечатление, что нынешнее поколение вообще устало от футбола. Меня это бесит.
– Испанский период в карьере научил тебя чему-нибудь?
– Пожалуй, нет. Тут другое. Во-первых, там к футболу относятся намного серьезнее, чем у нас. А во-вторых, в Испании я почувствовал себя человеком, понял, что у меня тоже есть права, а не только обязанности. И что не надо зацикливаться на одном лишь футболе. Да, это моя самая любимая игра, но помимо нее есть еще семья, дети – в общем, личная жизнь. И я не робот какой-то, чтобы сидеть по два-три дня на базе.
– То есть почувствовал себя личностью?
– Ну, если ты выходишь на поле, то уже должен быть личностью. Потому что иначе никогда не станешь настоящим футболистом. Так и в жизни: живи полнокровно, отдыхай, ходи с семьей в театр, в кино. А футбол – это прежде всего игра. И в нее надо играть. Именно играть, а не работать. Почему у нас сейчас нет зрелищного футбола? Потому что подавляющее большинство людей на поле работают. Да, я понимаю, это их профессия. То есть работа. Но ведь зрители приходят смотреть на футбол, а не на нудную, будничную работу. Тот же подкат, например, можно сделать грязно, а можно так, что весь стадион будет аплодировать. Можно ударить коряво, а можно так, что все зрители разом ахнут. Да и в профессии своей надо быть асом. Помню, когда Сергей Алейников только возглавил «Торпедо-Металлург», на одной из первых тренировок он попросил футболистов сделать плассирующий пас – когда мяч летит в метре над газоном – своему партнеру на 60 метров. И когда практически никто не смог это выполнить, он подошел ко мне и в полной растерянности спросил: «Слушай, а как же они в таком случае в футбол-то играют?» На что я ответил: «Готовьтесь, вот так у нас и играют».
– А ты сам-то сделал такую передачу?
– Спрашиваешь! Разбуди хоть ночью – с закрытыми глазами исполню. Конечно, не спорю, это задание было непростым. Но беда-то вся в том, что у большинства нынешних футболистов нет школы. Что еще меня бесит в некоторых молодых людях, так это их отношение к черновой работе. Вот сейчас я – второй тренер дубля. Но именно тренер, а не нянька. Чисто по-футбольному я могу подсказать, показать, объяснить. Но, например, бегать куда-то, подсматривать, вынюхивать – это не для меня, и я никогда не буду этим заниматься. Для меня ведь что главное? Чтобы они пришли на тренировку и полтора часа нормально отработали. А чем они за пределами поля будут заниматься – их личное дело. Если у человека есть голова на плечах, он станет футболистом, а нет – так ни во что стоящее и не вырастет.
– Большую часть своей карьеры ты выступал на позиции опорного полузащитника. В чем, на твой взгляд, главный смысл его игры?
– Думаю, опорник должен быть своего рода дирижером: где-то попридержать мяч, где-то убыстрить темп. Он как бы соединяет все линии команды. Слаженный переход от обороны к атаке и обратно полностью зависит от него. В общем, это мозг команды. Но и тут есть маленький нюансик. Опорные полузащитники бывают разные: одни четко выполняют свои функции от и до – как тренер сказал. А другие, помимо этого, еще и импровизируют, постоянно выдумывают что-то интересное, заковыристое. Мой идеал опорника – именно второй.
– А каким, на твой взгляд, должен быть современный тренер? Какими качествами обладать?
– Отвечу на примере своей работы в дубле. Думаю, ребята на меня не обидятся, если скажу, что их стремление к тому, чтобы в России все было, как в Европе, не всегда подкрепляется соответствующим мышлением, остающимся у некоторых из них весьма совковым. Я не понимаю, почему у нас во все времена футболистам надо «пихать»? Накричишь – они понимают, нет – на шею садятся. В нашем дубле сейчас есть человек пять, которые, уверен, будут выполнять все тренерские задания, и их можно абсолютно не контролировать. А остальных, увы… И это касается большинства молодых футболистов всех команд. Не знаю, как и чем это объяснить, но очень хотел бы достучаться до них. Ведь, в конце концов, это надо не мне, а им. Всегда считал, что если хочу играть в футбол, то мне тренер по большому счету не нужен: я и сам буду стараться делать все для того, чтобы вырасти в большого мастера. Да, таланты в нашей стране есть, но с ними происходит странная вещь – они и через пять лет, и через десять все еще подают надежды. А в 30, глядишь, уже заканчивают и уходят из футбола, так и оставив после себя одни надежды. Так что, думаю, не видать нашему футболу по-настоящему больших побед до тех пор, пока что-то не изменится в головах.
– То, старое «Торпедо» распалось на твоих глазах. Какие чувства испытывал, когда в другие клубы уходили твои партнеры, друзья?
– А что можно ощутить, когда рушится твой родной дом? Но хочу вот что сказать: я горд и счастлив, что играл в команде, которой сейчас уже нет. В той, в которой выступали Стрельцов, Иванов, Воронин, мой батяня и так далее. Так и напиши: горд и счастлив.
Я так и написал. А когда мы вышли из редакции, на прощание спросил: «Твои великие предшественники Стрельцов и Иванов любили повторять, что футбол прост – отдал пас партнеру, открылся, получил ответную передачу, вновь отдал пас… Ты согласен с этим?» Он поднял две руки и ответил: «Полностью. Отдай пас партнеру – в этом суть футбола». А потом, чуть подумав, добавил: «И знаешь, в чем еще? Игре надо отдавать себя всего, вкладывать всю свою душу и не требовать взамен ничего. И если ты был перед ней честен, она сама вознаградит тебя сторицей».
«Ну, бывай», – сощурившись от солнца, Шустиков легко забросил на плечо огромную спортивную сумку и зашагал в сторону метро. Я же, глядя ему вслед, подумал: а что будет с футболом, если из него навсегда уйдут такие вот романтики? Ответа не нашел. Вспомнил лишь, как однажды спросил у Виктора Шустикова о том, что он думает о своем сыне, и в ответ услышал: «Сережка намного одареннее меня. Иногда на поле такое сотворит, что не понимаешь: откуда это у него? У меня и сотой доли того не было». Тот, кто разбирается в футболе, поймет – и откуда, и, главное, от кого. Как сказал в сердцах один болельщик, сидевший рядом со мной на очередном матче уже «осиротевшего» «Торпедо»: «Одного Шустикова на поле надо оставить. Видно ведь, что человек знает, как играть в футбол, и умеет это делать. Одно удовольствие за ним наблюдать».
Программка к матчу Кубка УЕФА «Торпедо» – «Манчестер Юнайтед».