Невежество, упрямство и смирение
COVID-19 стал идеальным — и дорогостоящим — напоминанием о нашей ограниченной способности предсказывать будущее, и это тоже существенно не изменится (и не может измениться) при жизни следующего поколения. Последняя пандемия пришла после десятилетия, изобиловавшего громкими заявлениями о беспрецедентном и якобы по-настоящему «революционном» техническом прогрессе. Главным из них было ожидание неизбежного использования чудесных возможностей искусственного интеллекта и нейронных сетей (так сказать, сингулярность-лайт) и редактирования генома, что позволит создавать новые формы жизни по своему желанию[631].
Преувеличенный характер подобных заявлений лучше всего иллюстрирует название бестселлера 2017 г., книги Юваля Ноя Харари «Homo Deus»[632]. А если вам нужны еще доказательства, то COVID-19 продемонстрировал безосновательность любых заявлений о нашей богоподобной способности управлять свой судьбой: ни одна из этих рекламируемых возможностей не помогла предотвратить появление или ограничить распространение этого РНК-содержащего вируса. Максимум, на что мы оказались способны, это последовать примеру жителей средневековых итальянских городов: держаться подальше от других и не выходить из дома 40 дней, соблюдая quaranta giorni[633]. Вакцины появились довольно быстро, но они не помогли вылечить больных и не предотвратят следующую пандемию. Поэтому мы должны молиться, чтобы следующая пандемия (потому что она обязательно будет!) пришла через несколько десятилетий относительно мягких сезонных эпидемий вирусов, а не через несколько лет и в гораздо более вирулентной форме.
Воздействие COVID-19 на богатые страны в целом и на Соединенные Штаты в частности также иллюстрирует, насколько неуместны некоторые из широко разрекламированных (и очень дорогих) попыток формирования будущего. Самыми заметными среди них были шаги по возобновлению пилотируемых космических полетов и особенно научно-фантастической миссии на Марс, попытка перехода к персонализированной медицине (диагностика и лечение, скорректированные для каждого пациента в зависимости от его риска и реакции на болезнь), чему журнал The Economist посвятил специальную статью 12 марта 2020 г., как раз в тот момент, когда COVID-19 начал наполнять городские больницы Европы и Северной Америки пациентами, которым требовался кислород, а также озабоченность улучшением связи, с бесконечной рекламой преимуществ сетей 5G[634]. Насколько неуместны все эти попытки, когда (еще одно клише) единственная оставшаяся супердержава не в состоянии обеспечить своих медсестер и врачей достаточным количеством индивидуальных средств защиты, в том числе таких простых, как перчатки, маски, шапочки и халаты?
Поэтому США пришлось заплатить Китаю — стране, где талантливые архитекторы глобализации сконцентрировали почти все производство этих важных товаров, — бешеные деньги, чтобы доставить самолетами достаточное количество средств индивидуальной защиты и предотвратить закрытие больниц в разгар пандемии[635]. Страна, которая тратит на военные нужды более половины триллиона долларов (что превышает расходы всех потенциальных противников вместе взятых), оказалась не готовой к событию, вероятность которого была стопроцентной, и у нее не было необходимых медицинских товаров: инвестирование в размере нескольких сотен миллионов долларов в производство внутри страны могло бы существенно снизить экономические потери от COVID-19, исчисляющиеся миллиардами долларов![636]
В Европе дела обстояли не лучше. Государства конкурировали за широкофюзеляжные самолеты, доставлявшие защитные средства из Китая; отсутствие границ, которым так гордились, быстро сменилось политикой осажденной крепости, крепнущий союз стран не смог выработать единого ответа на угрозу, и в течение первых шести месяцев пандемии в четырех из пяти самых крупных стран континента (Великобритания, Франция, Италия и Испания) и в двух самых богатых странах (Швейцария и Люксембург) — системы здравоохранения которых десятилетиями считались образцом для подражания — была зарегистрирована самая высокая смертность[637]. Кризис обнажил реалии, избавил от иллюзий и заблуждений. Реакция богатых стран на COVID-19 заслуживает одного иронического комментария: действительно Homo deus!
В то же время реакция богатой части мира на COVID-19 иллюстрирует наш неизменно нереалистичный подход к основным реалиям, обусловленный тем, что мы склонны забывать даже травмирующий опыт. Когда началась пандемия COVID-19, я не ждал, что это событие будет рассматриваться в должной исторической перспективе (а чего еще ожидать от общества, в котором преобладают твиты?), и не был удивлен ссылками на испанку 1918–1919 гг., ставшую причиной наибольшего числа смертей от пандемии в современной истории, хотя точное число ее жертв остается неизвестным[638]. Как отмечалось в главе о риске, с тех пор мы пережили три серьезные (и лучше изученные) пандемии, но они не оставили серьезного следа в нашей коллективной памяти.
Я уже предлагал объяснение этому феномену, но возможны и другие. Может быть, более одного миллиона смертей в 1957–1958 гг. (в большинстве стран за 6–9 месяцев) рассматривались сквозь призму гораздо больших потерь во Второй мировой войне, которую еще очень хорошо помнило старшее поколение? Или наше коллективное восприятие изменилось до такой степени, что мы не в состоянии примириться с тем фактом, что всплески высокой смертности всегда будут находиться вне нашего контроля? А может, причина просто в том, что забывание является необходимым аспектом памяти как на личном, так и на коллективном уровне, и это тоже никогда не изменится, и мы снова и снова будем удивляться тому, чего следовало бы ожидать?
Не менее важным, чем забывание, является упрямство: несмотря на обещания нового и смелые начинания, старые схемы и подходы в конечном итоге берут верх, подготавливая почву для следующего раунда неудач. Тех читателей, кто в этом сомневается, я попрошу вспомнить свои ощущения во время финансового кризиса 2007–2008 гг. и непосредственно после него и сравнить их с посткризисным опытом. Кого в конечном итоге обвинили в том, что финансовая система едва не рухнула? Какие основные меры (исключая вливания новых денег) были приняты для реформирования сомнительных подходов и для устранения экономического неравенства?[639]
Если вернуться к примеру COVID-19, это упрямство означает, что никто никогда не будет отвечать за многочисленные стратегические просчеты, гарантировавшие неверное реагирование на пандемию еще до ее начала. Вне всякого сомнения, разного рода слушания, а также статьи экспертов предложат списки рекомендаций, но они будут проигнорированы и не окажут никакого влияния на глубоко укоренившиеся привычки. Принял ли мир какие-либо разумные меры после пандемий 1918–1919, 1958–1959, 1968–1969 и 2009 гг.? Правительства не обеспечили адекватный запас необходимых товаров для борьбы с будущей пандемией, и их реакция оказалась такой же непоследовательной — и беспорядочной, — как и раньше. Прибыль от массового выпуска товара в одном месте оказалась важнее менее уязвимого, но более дорогого децентрализованного производства. Люди снова стали летать по всему миру и покупать круизы в никуда, хотя трудно представить лучший инкубатор для вируса, чем судно с командой 3000 человек и 5000 пассажиров, в большинстве случаев немолодых и не отличающихся крепким здоровьем[640].
Это также означает, что нам снова и снова приходится учиться иметь дело с реалиями, которые находятся вне нашего контроля. COVID-19 послужит нам полезным напоминанием. Наибольшая смертность от пандемии отмечается в старших группах населения, и, как уже упоминалось, этот результат явно связан с нашими успехами в области увеличения продолжительности жизни[641]. Я, родившийся в 1943 г., могу причислить себя к десяткам миллионов людей, получивших выгоду от этой тенденции. Но невозможно усидеть на двух стульях: бо́льшая продолжительность жизни идет рука об руку с большей уязвимостью. Неудивительно, что заболевания, сопровождающие преклонный возраст, — от довольно распространенных гипертонии и диабета до редких форм рака и нарушений иммунитета — стали наилучшими предикторами высокой смертности от вируса[642].
Тем не менее пандемия не заставит нас — как и в 1968 или 2009 гг. — отказаться от мер по продлению жизни, а значит, останутся и опасения по поводу последствий таких шагов (в меньшей, но все же заметной степени эти последствия видны даже в периоды сезонного гриппа). Только в следующий раз риск будет значительно выше, потому что сочетание естественного старения и продления жизни значительно увеличит долю людей старше 65 лет. ООН прогнозирует, что к 2050 г. эта доля пожилых людей увеличится на 70 % и в богатых странах каждый четвертый житель перешагнет этот возраст[643]. Как в 2050 г. мы будем справляться с пандемией, которая может оказаться еще более заразной, чем COVID-19, когда в некоторых странах треть населения будет относиться к самой уязвимой категории?
Эти реалии опровергают любую идею общего, автоматического, неизбежного прогресса и постоянных улучшений, обещанных многими технооптимистами. Ни эволюция, ни история нашего вида никогда не были устремленной вверх стрелой. Не существует ни предопределенных траекторий, ни точных целей. Постоянно накапливающаяся масса наших знаний и способность контролировать все большее число переменных, влияющих на нашу жизнь (от производства продуктов питания, достаточных для того, чтобы накормить все население планеты, до высокоэффективной вакцинации, предотвращающей опасные инфекционные заболевания), снизили общий риск жизни, но не сделали многие экзистенциальные опасности более предсказуемыми или поддающимися корректировке.