Социальная стратификация считалась естественной, а одежда только подчеркивала это расслоение. Одежда должна была визуально указывать на положение человека в обществе — чтобы показать не только уровень его доходов, но и род его занятий, будь он ремесленником или человеком свободной профессии, господином или слугой, землевладельцем или арендатором, отцом или сыном. Зная, кто этот человек, вы понимали, как с ним общаться, насколько сильно нужно выказывать ему уважение, надо ли перед ним кланяться или снимать головной убор. Вести ли с ним дела, просить ли его о помощи или нанимать ли в работники? В обществе, где большинство мужчин были вооружены, а к чести относились очень серьезно, ошибки могли быстро перерасти в насилие. Судебные протоколы изобилуют случаями перебранок и поножовщины из-за вопросов почтительности и чести. Возьмем записи коронера в сельском округе графства Сассекс всего за два месяца в 1596 году. 13 апреля Джеффри Кинг убил Томаса Хорна, ударив его посохом по голове. 9 мая Джон Альмон забил до смерти человека, который не пропустил его вперед на улице. В тот же день Ричарда Норриса ударил ножом в лицо Ричард Рамнаи, а 31 мая Уильям Фёрнер убил Ричарда Каймбера ударом в живот ножом.
Рис. 6. Обезьяны. Питер ван дер Борхт, ок. 1562 г. Сатирический смысл этой гравюры — подражание модам тех, кто выше вас по положению в обществе, но изображенные на ней практические детали, связанные со стиркой рафов, великолепны. Обратите внимание на корнеплоды, содержащие крахмал, лежащие на поверхности с правой стороны изображения, чудесную деревянную стойку для устанавливания воротников и аккуратное формирование влажных от крахмала рафов вокруг пальцев
До 1574 года все установленные законом ограничения на ношение одежды распространялись только на мужчин. В конце концов, именно положение мужчин оказало самое сильное влияние на общественную жизнь. Это мужчины владели землей, пользовались городскими свободами, заседали в судах присяжных, руководили церковной общиной, воевали за свою страну, посещали университеты. И именно мужчины в идеале, должны были быть главами домохозяйств. Поскольку каждая из этих ролей служила правильному общественному порядку, считалось, что их нужно подчеркивать очевидным для всех способом. И одежда была идеальным универсальным средством для выражения подобных идей, даже самая скромная шапка, как в следующем отрывке из баллады о конце правления Елизаветы.
Монмутская шапка, мохнатая шапка моряка,
И та, в которой ходит торговец,
У хирурга, юриста и церковника,
Та же шапка, которой коронованы девять муз.
Шапка вводит в заблуждение, открывая все двери,
Хорошая шапка поддерживает,
И любая шапка, какой бы она ни была,
Все же служит символом какого-то положения[13].
Всего лишь по одной шапке можно было узнать, врач ли вы, юрист или крестьянин, шут (он носил шапку с колокольчиками), моряк, клирик или ремесленник.
Большинство шапок вязали по кругу на четырех спицах, а затем валяли и утолщали, чтобы сделать ткань практически полностью водонепроницаемой. Закон[14] обязал всех мужчин и мальчиков старше пяти лет и по положению ниже дворянина (кроме дворянских слуг) надевать по воскресеньям «шерстяную вязаную шапку, связанную и произведенную в Англии». Но закон не уточнял ее цвет и форму. Нам очень повезло, поскольку до нас дошли несколько дюжин таких шапок, и это несмотря на все капризы времени, из-за которых не сохранилось практически никакой другой рабочей мужской одежды. Большинство таких шапок — круглые, плоские, с одним, иногда двумя полями внизу. По большей части они ассоциируются с городскими жителями — глина на берегах Темзы с успехом справилась с тем, чтобы сохранить для нас эти предметы одежды. В «Добродетельной шлюхе» Томаса Деккера (The Honest Whore, 1604) мы читаем:
Пристали шляпы круглые плащам,
Как шлемы панцирю, венцы царям[15].
Это подтверждают портреты, ксилографии и другие изображения: респектабельные купцы в мантиях, олдермены, чиновники и члены гильдий — все носят такие шапки, и почти все они окрашены в дорогой черный цвет. Однако дошедшие до нас шапочки изначально были самых разных цветов — не только черными, но и красными и синими, что указывает на то, что некоторые из них скорее всего принадлежали обычным ремесленникам и купцам.
Те, кто хотел подчеркнуть свой профессиональный статус, а не просто принадлежность к коммерческим и торговым кругам, часто носили плоскую вязаную шапочку с черным койфом. В личном сундуке цирюльника-хирурга на борту «Мэри Роуз» был найден именно такой койф из черного бархата, вырезанный из цельного куска ткани и скроенный с помощью десяти вытачек, каждая из которых была покрыта отрезом тесьмы. На картине Ганса Гольбейна-младшего[16] с изображением Генриха VIII и гильдии цирюльников-хирургов некоторые члены гильдии изображены именно в таких койфах. В то же время солдаты предпочитали «монмутские шапки». Их также вязали и валяли, но по форме они напоминали простую современную шапку «бини» или шапку с помпоном (только без помпона). Мохнатые шапки моряков также были вязаными, но сверху у них было лохматое покрытие из торчащих нитей, которые особенно хорошо защищали от воды. Головы же крестьян украшали маленькие круглые фетровые шляпы с полями.
Рис. 7. Джон Хейвуд. Неизвестный художник, 1556 г. Человек, щеголяющий своим нарядом: в полноразмерной мантии, надетой на плащ и бричзы, койфе и шапочке и подвязках в области колен. Он хочет показать себя молодым (об этом свидетельствуют подвязки), подающим надежды человеком свободной профессии (через облачение в мантию и койф)
Но что происходило, если мужчина — моряк или фермер — нарушал закон? Что, если он в особенно удачный год захотел похвастаться своим положением и купил, например, шелковую ленту на шляпу или пару черных плундр из грубой шерсти? Ну, по правде говоря, он вряд ли отправился бы под суд. Правда, мы знаем о нескольких таких случаях: например, Ричард Бетт, портной из Эссекса, был осужден в 1565 году за размер своих плундр; и в том же году Ричард Уолвейн, работавший слугой в Лондоне, был арестован за ношение «чудовищной и возмутительно великолепной пары плундр» — обвинение в данном случае почти дословно повторяло формулировку прокламации 1562 года. Но даже тогда люди понимали, что на практике следить за соблюдением сумптуарных законов просто невозможно. Многие были освобождены от их соблюдения: не только женщины, но и клирики, королевские служащие, слуги богачей, должностные лица в магистратах, выпускники университетов, послы, актеры и музыканты во время работы. Поэтому было достаточно сложно понять, нарушает ли кто-то закон парой своих черных плундр из тяжелого сукна или же он освобожден от его соблюдения. Многих удерживало в рамках закона социальное давление в отношении того, что считалось «приличным», но всегда находились те, кто хотел раздвинуть границы моды и выставить себя напоказ или же, воспользовавшись принятыми в обществе трактовками одежды, мошенничать, обманывать и надувать других людей.
Одежда была обычным арсеналом мошенников. В обществе, где подавляющее большинство демонстрировало свой статус и богатство посредством моды, было принято безоговорочно доверять приличному костюму. Войдите в трактир в хорошей черной мантии, и хозяин с удовольствием покажет вам отдельную залу, застелет стол лучшим хлопком и выделит оловянную посуду. Отправьте его за кувшином вина и сахаром, и вы успеете упаковать это все в мешок и вылезти в окно. В 1552 году была опубликована анонимная книга, озаглавленная «Манифест, в котором разоблачается самый подлый и отвратительный обычай игры в кости» (A Manifest Detection of the Most Vyle and Detestable Use of Diceplay). Предположительно она должна была служить предупреждением для молодых мужчин о трюках и уловках лондонского криминального братства. Книга, написанная явно в таблоидном стиле, поразила воображение публики и вызвала появление ряда подобных произведений. И хотя не стоит безоговорочно верить этим рассказам о жульнических уловках, шулерстве при игре в кости и карты, в основном они кажутся довольно правдивыми. Афера начинается с одеяния, привлекающего внимание предполагаемой жертвы. «Как-то раз, когда я прогуливался по церкви Павла… мимо меня проходил дворянин, хорошо одетый в шелк, золото и драгоценности, которого сопровождали три или четыре слуги в ярких ливреях, расшитых в разные цвета». Внимание такого персонажа впечатлило и польстило жертве. И если жертва, возможно, и поостереглась бы иной раз заговорить с незнакомцем в обычной одежде, то здесь она безоговорочно поверила тому, кто был «хорошо одет в шелка». И вскоре они уже вместе идут в таверну, где играют в кости на высокие ставки. В итоге жертву, конечно, обчищают.
Лондонский собор Святого Павла был известен тем, что в нем регулярно мелькали хорошо одетые воры. Их ремесло заключалось в том, чтобы распознать и остановить ничего не подозревающего деревенщину, отвлечь его внимание с помощью джентльменских любезностей и либо обчистить карманы, либо заманить на заранее подтасованную игру или в другое сомнительное место, где его можно было бы более основательно ограбить. На сленге той эпохи трюк с доверием назывался «приручением кролика» (cony-catching). Слово cony означало как молодого кролика, так и доверчивого идиота. В своей книге «Разоблачение уловок, применяемых ловцами простаков» (Notable Discovery of Cozenage, 1592) Роберт Грин пишет: «Ловцы кроликов, одетые как честные светские джентльмены или хорошие парни… видят простого деревенского парня, хорошо и чисто одетого, в плаще из домотканого материала или из фриза, в зависимости от сезона, и кивают в его сторону. “А вот и кролик”, — говорит один из них».