стили внутреннюю часть воротника, затем спину и рукава. Щетка двигалась по направлению ворса ткани, от плеч до подола. После этого обрабатывали лацканы и, наконец, внешнюю сторону воротника, который затем поднимали и таким же образом чистили с изнанки. Эта процедура могла полностью преобразить унылый, поношенный наряд.
Мой коллега однажды решил произвести подобную операцию, но для начала, следуя викторианским инструкциям, натер ткань трубочной глиной. Он собирался почистить свой пиджак, в котором девять месяцев занимался тяжелым сельскохозяйственным трудом. Я знаю, что поначалу он отнесся к этому методу с недоверием, но результат его совершенно потряс. Я много лет чистила подобным образом разные виды одежды и могу сказать, что после хорошей чистки щеткой и проветривания на улице в солнечную погоду (в вывернутом наизнанку виде) пальто и шерстяные пиджаки становятся чище и пахнут приятнее, чем после большинства современных химчисток.
В домах среднего и рабочего класса стирку устраивали в среднем один раз в неделю, хотя после дня стирки еще несколько дней обычно уходило на крахмаление и глажку чистого белья. В больших домах могли стирать гораздо реже. В XVII–XVIII веках некоторые из чистого снобизма предпочитали устраивать очень редкие и, как следствие, грандиозные сеансы стирки вместо небольших и регулярных — не потому, что меньше заботились о чистоте, а потому, что у них было больше одежды. Если человек располагал всего тремя комплектами нижнего белья, очевидно, ему приходилось часто стирать, чтобы всегда иметь чистую смену. Но если у вас был огромный запас одежды, дни стирки могли отстоять друг от друга намного дальше. Хвастаясь, что вы стираете белье всего четыре раза в год, вы сообщали окружающим, что всем вашим домочадцам хватает сменной одежды на три месяца. Конечно, некоторые предметы, такие как подгузники и гигиенические прокладки, следовало стирать вскоре после использования, но простыни, полотенца и рубашки можно было откладывать на потом. Так что некоторые аристократические семьи устраивали прачечную только в одном из принадлежавших им домов и отправляли туда все свое грязное белье, независимо от того, где в это время жили сами, твердо уверенные в том, что имеющегося чистого белья им вполне хватит до возвращения следующей партии из стирки. На другом конце социальной иерархии находились те, кто с трудом сводил концы с концами и имел всего один комплект белья. В таких семьях стирали ночью, в постель ложились голыми, а утром натягивали на себя еще влажную одежду.
Согласно переписи 1861 года, 167 607 человек в это время работали в профессиональных прачечных. Из них 99 % составляли женщины. В 1901 году общая цифра возросла до 205 015 человек. В отличие от многих других предприятий, здесь число замужних женщин превышало число одиноких. Большинство работало в небольших прачечных, многие брали стирку на дом. Больше всего прачечных (около 50 тысяч) насчитывалось в Лондоне, хотя немало их было также в портовых городах, в Оксфорде, Кембридже и на популярных морских курортах. Везде, где находились крупные учреждения или наблюдался сезонный приток жителей, появлялось больше работы для коммерческих прачечных. Например, в Глазго проживало более 3500 прачек, а в деревне Хедингтон на окраине Оксфорда платной стиркой занималось почти все взрослое женское население. Работать приходилось сверхурочно, платили мало, но эту работу не нужно было долго искать, и она не требовала денежных вложений или дополнительного обучения. Кроме того, эта профессия позволяла совмещать работу с выполнением домашних обязанностей. Женщины, стиравшие на дому, могли одновременно заниматься другими делами и присматривать за детьми. Их, кстати, нередко привлекали к стирке. Упомянутая Кейт Мэри Эдвардс и ее сестра не были единственными детьми, которые крутили ручку каландра и доставляли белье. Питер Арнольд в автобиографии вспоминает, как они вместе с сестрами собирали и разносили свертки с бельем. Свертки приходилось привязывать к телу веревкой — они были такими большими, что дети не могли унести их в руках. Детям старшего возраста нередко приходилось таскать воду и уголь, а девочек особенно часто принуждали к изнурительной многочасовой глажке белья.
Женщинам, работавшим в крупных прачечных, тоже удавалось совмещать работу с семейными обязанностями. Но, поскольку днем стирки традиционно считался понедельник, основная часть заказов поступала в прачечные в понедельник утром, и получить свои вещи клиенты хотели к субботе. В результате прачкам приходилось несколько дней подряд работать сверхурочно, а затем они на какое-то время оставались почти без работы. В какие именно дни недели возрастала занятость, зависело от того, где женщина работала — в самой прачечной или в «отделочной», где белье крахмалили, гладили и упаковывали. Многим прачкам приходилось работать сверхурочно по четыре — четыре с половиной дня в неделю, после чего они могли посвятить время собственной еженедельной стирке, покупкам и работе по дому.
Самой прибыльной работой в прачечной была глажка, особенно если приходилось гладить предварительно накрахмаленную одежду с изящными оборками и рюшами, придавая им нужный вид с помощью утюгов разного размера и формы. Это тоже была тяжелая работа, поскольку утюги нужно было постоянно подогревать на плите, но она все же требовала меньшей физической выносливости, чем непосредственно стирка. Утюг представлял собой простую металлическую болванку определенной формы. Он нагревался весь целиком, вместе с ручкой, и, чтобы снять его с плиты, работницы пользовались прихваткой из сложенной в несколько раз сухой ткани. Умение определять степень нагрева утюга приходило с опытом. Можно было слегка хлопнуть сухой рукой по поверхности утюга или плюнуть на нее и понаблюдать за тем, как быстро высохнет шипящая и пузырящаяся слюна. Хлопок и лен следовало гладить хорошо прогретым утюгом, но перекаленный утюг мог прожечь ткань.
Рис. 85. Глажка белья в коммерческой прачечной, 1884 г.
Cassell’s Family Magazine, 1884.
В начале XX века в крупнейшие коммерческие прачечные начали проникать новые технологии и оборудование. Лучше всего проявили себя паровые стиральные машины. Ручные стиральные машины появились еще в начале правления королевы Виктории, но они не сокращали трудозатраты и, по сути, мало чем отличались от мешалок и колотушек, только вместо того, чтобы взбалтывать белье в корыте, приходилось бесконечно вращать рычаг. Многие женщины, столкнувшись с такими машинами на работе, просто отказывались ими пользоваться. Совершенно новым изобретением были паровые барабаны, которые начали появляться в 1880-х годах. Современная домашняя стиральная машина имеет много общего с этими устройствами. Одежду складывали в большие барабаны, наливали внутрь воду и добавляли мыло, после чего барабан запечатывали. Энергию для вращения барабана давал паровой двигатель. В отличие от сегодняшних стиральных машин, эти барабаны не могли отжимать белье. Однако они действительно делали процесс стирки намного менее трудоемким. К сожалению, их использовали только в промышленных масштабах, и приобрести их могли лишь самые крупные предприятия.
Мой опыт исторической стирки убедил меня в том, что появление стиральной машины с приводом стало одним из главных условий освобождения женщин — благодаря изменениям, которые это изобретение повлекло, его можно поставить в один ряд с контрацепцией и избирательным правом.
В XXI веке люди болеют совсем не так, как в викторианские времена. Корь, дифтерия, коклюш, туберкулез, холера и брюшной тиф мрачной тенью нависали над каждым домом в XIX веке. Антибиотики еще не изобрели, обезболивающих средств было гораздо меньше. Немногочисленные маленькие больницы имели дело в основном с бедняками, и охват населения был фрагментарным. Траты на врача могли оказаться не по карману даже сравнительно богатым семьям, и больные чаще всего оставались дома под присмотром родственниц. При таких высоких показателях смертности и заражения практически всем женщинам — матерям, женам, сестрам и дочерям — приходилось рано или поздно ухаживать за кем-нибудь из близких во время тяжелой болезни. В основном домашняя медицина заключалась в назначении больному пугающего количества лекарств и исполнении при нем роли сиделки. Лекарства разрабатывали профессиональные врачи (почти исключительно мужчины) при поддержке профессиональных фармацевтов (в основном также мужчин), однако ответственность за выполнение их инструкций на практике и за выдачу лекарств возлагали на обычных, не имеющих медицинского образования женщин.
Холера — характерное заболевание полуострова Индостан — погубила многих английских колонистов. В 1831 году она попала в Британию, первоначально в Сандерленд. Затем она распространилась на север вдоль прибрежных судоходных линий — сначала захватила долины Шотландии, затем спустилась еще ниже, в Лондон, и протянула щупальца в остальные части страны. Холера отличается высокой заразностью и распространяется, как мы теперь знаем, при попадании фекального вещества в систему водоснабжения. Человек, заболевший холерой, может умереть через два дня после появления первых симптомов, и в течение этих двух дней он сам становится чрезвычайно заразным.
В 1832 году болезнь дошла до городка Билстон близ Вулвергемптона. Уильяму Миллуорду, проживавшему на Дак-лейн, было 26 лет. Он был инженером, довольно перспективным профессионалом среднего класса, так что возможность обратиться за врачебной помощью у него была. Жил Миллуорд в удобном, хорошо обустроенном доме. Примерно 20 августа у него началась рвота. Скорее всего, в течение часа за ней последовала сильнейшая диарея. Он не мог контролировать свои телесные отправления, и вся его одежда вместе с постельным бельем оказалась испачкана — ему не хватало сил воспользоваться ночным горшком. Если бы в тот вечер к нему вызвали врача, он назначил бы больному лишь лекарство на основе опия, чтобы облегчить боль, главную надежду возлагали на собственные силы человека и на заботу сиделки. Жертва болезни страдала от сильного обезвоживания, но любая жидкость, в том числе и вода, не усваивалась организмом. К исходу следующего дня у большинства больных синели губы, вваливались щеки, желтела кожа. Уильям умер 24 августа.