В наши дни древние сосны охраняются гораздо лучше, и гибель от дендрологического бура им едва ли грозит. Тем не менее будущее их туманно (см. рис. 10 на цветной вклейке). Изменения климата вызвали повышение средней температуры в их горных редутах. Затяжные морозы, истреблявшие хищных насекомых, в наши дни случаются всё реже. Список паразитических заболеваний пополнил новый грибок из Азии – сереянка, который особенно любит деревья и поражает молодые сосны остистые. P. longaeva хорошо размножается семенами и распространена широко, так что угрозы вымирания для этого вида нет. Однако Деревья-чемпионы, как называют их в США, привлекают людей, которых интересует не столько выживание вида, сколько продление жизни ветеранов и их генетические особенности. Это отдает дендрологической евгеникой и говорит о ностальгии по минувшим временам – любители старых деревьев явно убеждены, что все лучшее осталось в прошлом. Идеология охраны деревьев-ветеранов, в особенности в США, и в наши дни основана на убеждении, преобладавшем в XIX веке: древняя нетронутая природа – это Богом указанный путь в будущее.
В девяностые годы ХХ века мичиганский лесовод Дэвид Миларк запустил проект по клонированию Деревьев-чемпионов, в том числе древних сосен остистых[39]. А натолкнули его на эту мысль, представьте себе, такие же самые видения, как и те, что заставили Аллена Мередита исследовать древние тисы. У Миларка была острая печеночная недостаточность и возникло ощущение, что душа покинула тело, а после этого его несколько месяцев рано утром «посещали духи света». Они сказали Миларку, что «большие деревья умирают, будет гораздо хуже, и у них есть для него задание». В результате он решил, что его миссия состоит в том, чтобы клонировать большие деревья и сажать их по всем Соединенным Штатам. Миларк полагал, что это уникальное биологическое наследие, что они нужны человечеству. Собственные же рассуждения Миларка были обескураживающе приземленными. «Это супер-деревья, – говорил он в интервью, – они выдержали испытание временем. Если мы не начнем клонировать самые большие и старые деревья, они могут погибнуть, и тогда их гены пропадут. Разве это по науке? Если бы вам в руки попалось последнее яйцо динозавра, что бы вы сделали – взяли бы его и сохранили для исследований или дали ему пропасть?» Однако, несмотря на благие намерения, Миларк тоже не очень хорошо понял, как поступать «по науке». Конечно, и размеры, и древность говорят о том, что дерево успешно выдержало «испытание временем». Однако они не гарантируют способность выдержать испытание будущим, которое может оказаться совсем иным. С каждым годом все больше экзотических болезней и климатических аномалий. Кроме того, выживание Чемпионов объясняется, вероятно, и удачным сочетанием места и исторического опыта, а клону, пересаженному в другую среду, возможно, повезет меньше. К тому же, когда отдельное дерево умирает, его гены «пропадают» не полностью. Они сохраняются в его родственниках и потомстве, которое оно производило, вероятно, не одну тысячу лет и которому передались не только гены долголетия, но и другие, рецессивные (например, гены, позволяющие приспособиться к более теплому климату). Яйцо динозавра тоже не самое подходящее сравнение, поскольку секс (и яйца) природа придумала именно для того, чтобы обеспечить массовый обмен генами, благодаря чему в распоряжении потомства оказывается широкий диапазон потенциальных реакций на непредсказуемые стечения обстоятельств.
Семена старых деревьев наверняка тоже считали бы частью их наследия, обладай они хотя бы отчасти монументальным великолепием родителей. Многие семена тоже могут жить очень долго (хотя считать ли жизнью существование в виде высушенной чешуйки – интересный вопрос) и несут в себе шаблоны для воспроизводства не только того дерева, на котором они выросли, но и всех его потомков.
Семя-рекордсмен по продолжительности состояния покоя – это на сегодняшний день косточка, обнаруженная в руинах древнего израильского поселения Масада[40]. Развалины этого города никто не тревожил почти 2000 лет, но в шестидесятые годы ХХ века их обнаружили археологи. При раскопках в самых глубоких слоях нашли склад провизии – зерно, оливковое масло, вино, гранаты и щедрый запас фиников с вымершей иудейской финиковой пальмы, которые так великолепно сохранились, что к косточкам прилипли волоконца мякоти. Четыре десятка лет спустя, когда музейные работники вычистили и каталогизировали финики, кому-то пришло в голову посадить косточку. Как же они были потрясены и обрадованы, когда обнаружили, что из горшка показался росток! К 2012 году деревце было уже три метра в высоту и стало тезкой карликовой сосны, которая растет на другом краю Земли и не состоит с пальмой ни в каком родстве: его тоже назвали Мафусаилом. Увы, воскрешение может оказаться временным. Мафусаил зацвел, но оказалось, что это мужское дерево. Если не удастся найти женский ископаемый финик, будущих поколений иудейской пальмы так и не появится.
Состояние покоя у семян – явление поразительное и с ботанической, и с философской точки зрения. Пока не удалось разобраться, как это получается и что на самом деле означает. То ли это чисто физический фокус, и семенная оболочка приостанавливает в нем жизненные процессы, пока семя не попадет в среду с идеальным сочетанием света и температуры. Однако семена некоторых видов, например полевого мака, похоже, запрограммированы природой именно на то, чтобы давать ростки не сразу, а в далеком будущем – это своего рода страховка. Может быть, в них встроены какие-то биологические часы, которые нам еще не удалось обнаружить? И что сказал бы об экзистенциальном статусе семени в состоянии покоя ботаник-патологоанатом? Можно ли сказать, что семя, в котором не удается зарегистрировать никаких метаболических процессов, все равно живое? Ботаник Крис Уолтерс, работающий в Американском банке семян, отвечает на этот вопрос так: «Если семя живо, хотя в нем не идут метаболические процессы, значит, нам, вероятно, придется пересмотреть свое определение того, что значит быть живым»[41].
7. Появиться и исчезнуть. Энцефаляртос Вуда
Если речь идет об одном экземпляре растения с древней генеалогией, то для сохранения вида приходится прибегать к клонированию как к последнему средству. В дикой природе был обнаружен один-единственный экземпляр энцефаляртоса Вуда, Encephalartos woodii, и это было в южноафриканской провинции Натал в 1895 году. Семьдесят лет спустя растение погибло в государственном заповеднике в Претории, несмотря на интенсивный уход, из-за того, что у него постоянно брали отростки для размножения. К счастью, еще до кончины несколько отростков прижилось в других ботанических садах, в том числе в Кью Гарденс. Энцефаляртос Вуда – двудомное растение, мужские и женские репродуктивные структуры располагаются на разных растениях. Поскольку женского экземпляра энцефаляртоса Вуда никто никогда не видел, единственная возможность сохранить его как биологический вид – это клонирование. Гибель первого экземпляра лишь подчеркивает всю горечь вымирания вида, однако на глубоком клеточном уровне это еще и воодушевляющий пример того, к каким стратегиям прибегают растения, чтобы избежать подобных критических ситуаций, и как люди могут им в этом помочь.
Энцефаляртосы – один из древнейших родов деревьев. Они возникли в результате эволюции около 280 миллионов лет назад, одновременно с лесами каменноугольного периода, и процветали в эпоху динозавров – сочные вечнозеленые листья обеспечивали отличный корм. Верхушки из перисто-рассеченных листьев и чешуйчатые стволы напоминают пальмы, однако репродуктивные органы энцефаляртосов, предтечи самых разных видов растений, которым еще только предстояло появиться, представляли собой нечто среднее между шишкой и цветком и имеют научное название стробилы. Мужские шишки энцефаляртосов бывают очень крупными. Например, стробил E. woodii – желтоватый цилиндр, достигающий чуть ли не метровой длины, из-за спирально расположенных чешуек напоминающий вытянутый ананас. Он производит обильную пыльцу, которую жучки и долгоносики переносят на женский стробил, похожий уже не на шишку, а на большой пучок пушистых листьев. Не исключено, что в юрский период это был один из первых экспериментов природы по налаживанию симбиоза между растением и насекомым. Эксперимент оказался успешным, и когда на сцене появились цветущие растения, потомки первых опылителей были призваны исполнять ту же роль.
В юрский период энцефаляртосы были распространены очень широко, вероятно, в тропиках и субтропиках на всей планете (см. рис. 11 на цветной вклейке). Они и сейчас часто встречаются в Юго-Восточной Азии, на Тихом океане, в южной половине Африки и в Центральной и Южной Америке, где особенно много различных видов энцефаляртосов. На сегодня описано более 300 разных видов (этот перечень постоянно пополняется благодаря новым открытиям), они оккупируют все подходящие уголки: от тропических джунглей до полупустынь. При всей своей примитивности эти растения оказались на удивление находчивыми – вероятно, именно поэтому они пережили экологическую катастрофу, которая стерла с лица Земли динозавров. Энцефаляртосы готовы к любым превратностям судьбы. Не удается опыление – можно размножаться вегетативно, давать отростки от основания растения. Подрастающие побеги защищены огнеупорными нижними листьями. У них уникальные коралловидные корни, живущие в симбиотическом партнерстве с водорослями, способными усваивать атмосферный азот – этому трюку научилось и семейство бобовых, но лишь 100 миллионов лет спустя. Семена энцефаляртосов большие и массивные, окружены несколькими слоями питательных оболочек, однако внутренняя косточка неуязвима даже для слоновьего пищеварения. Семена некоторых видов плавучие и могут, вероятно, пересечь целый океан, как и плоды баобаба. Кроме того, энцефаляртосы как семейство очень склонны к образованию подвидов и гибридов, приспособленных к крайне специфическим нишам, что дает им дополнительный простор для выживания и освоения новых территорий.