Dionaea (этот род он называет также Silene), оказывается, что о нравах и обычаях этого растения ему нечего сказать, однако даже в двустишии чувствуется не вполне уместный и, вероятно, непреднамеренно эротичный подтекст, указывающий на то, что мы теперь считаем причиной, по которой мухоловку сочли растением Венеры.
Силена злобная, как и ее сестрицы,
Капкан коварный ставить мастерица.
В декабре 1990 года Дэниел Л. Маккинли, почетный профессор биологии из Нью-Йорка, написал письмо Чарльзу Нельсону о некоторых упоминаниях венериной мухоловки, которые он раскопал, когда работал над биографией Уильяма Бартрама[101]. Как и многие натуралисты, он заинтересовался происхождением индейского названия растения – “tipitiwitchet”, которое считалось разговорным, а Эллис намекал, что Джон Бартрам считал его «индейским, из языка то ли чероки, то ли катаба, сейчас не припомню». Подозрения у Маккинли возникли из-за небрежной ремарки в письме Коллинсона от июня 1784 года: «Я слышал, что моему другу Доббсу в 73 года ударил бес в ребро, и он женился на юной леди 22 лет. Глупо писать ему и просить семена или растения tipitiwitchet, когда он теперь играет со своей». Специалисты из отдела антропологии в Национальном музее естественной истории США сказали Маккинли, что ни в одном индейском языке такого слова нет и не было. (Затем мне удалось при помощи поиска в Интернете обнаружить очень похожее название мухоловки – “titipiwitshik” – в языке племени делавер на восточном побережье. Это, несомненно, достаточно близко к более хлесткому и запоминающемуся названию, которое принял североатлантический клуб ботаников, однако не подрывает интересной теории Маккинли о том, почему они его исказили).
Затем Маккинли попробовал другую тактику и поискал, что это слово может значить в английском. В книге Эрика Партриджа «Словарь сленга и неконвенционального английского языка» (Eric Partridge, “Dictionary of Slang and Unconventional English”, 1970) слово “tippett” означает «меховой воротник». Это одно из стандартных значений, приводимых в Оксфордском словаре английского языка, где, впрочем, дается еще значение (2) «шутливое название петли висельника» и (3) «орган или черта животного, напоминающая или наводящая на мысль о меховом воротнике». В словарях других диалектов Маккинли нашел “twitch” – аркан для норовистых лошадей и тесный ботинок. “Twitchety” – «непоседливый», «дерганый». В народных сказках жителей Озаркского края словом “twitchet” называются женские гениталии. Возникает подозрение, что листья мухоловки, пара влажных красных полукругов, окаймленных волосками, которые безжалостно хватают незадачливую добычу, уподоблялись vagina dentata. Кто и когда первым придумал это название, неизвестно, но, похоже, намек на непристойную шутку был совершенно осознанным и преднамеренным.
Кроме того, Маккинли предполагает, что упоминание Венеры в названии венериной мухоловки тоже было завуалированным и весьма респектабельным намеком на ту же мысль. На картине Боттичелли «Рождение Венеры» богиня любви, нагая, но целомудренная, появляется из довольно плоской и не вызывающей особых ассоциаций раковины (иногда картину в шутку называют «Венера на ракушке»). Однако Карл Линней в 1758 году предложил название Venus для группы двустворчатых моллюсков-венерок, водящихся в Северной Америке (в наши дни известны как Mercenaria), и гребня Венеры (Venus dione, теперь Pitar dione), которые, если их открыть, поразительно напоминают распластанные листья венериной мухоловки. Они влажные, полукруглые, полны мягкой податливой плоти – и смыкаются с неожиданной силой. Скорее уж это ловушка для мужчин, чем для мух или мышей.
Все это лишь догадки, хотя и очень правдоподобные и в конечном итоге не такие уж неожиданные. Группа образованных представителей среднего класса попросту внесла свою скромную лепту в давнюю народную традицию давать растениям скабрезные названия, особенно если в их облике есть хоть малейший намек на половые органы. Скажем, по-английски корневища орхидеи называют “bull’s bag” – «бычья мошонка», а аронник пятнистый – “dog’s cock”, то есть «собачий член», или “jack-in-a-box” – «внезапная эрекция».
Как приятно, что эта традиция не заглохла и в номенклатуре растений и по сей день звучат шаловливые нотки. В 2006 году Барри А. Райс, специалист по разведению хищных растений, решил назвать хорошо известную, но остававшуюся без названия ярко-зеленую мухоловку «Джастина Дэвис»[102]. Уильям Коллинсон несколько смягчил ситуацию, когда говорил, что семидесятитрехлетний Артур Доббс женился на двадцатидвухлетней девушке. Джастине было всего пятнадцать. Вот как Райс объясняет, почему выбрал такое имя: «Флуоресцентно-зеленые листья можно принять за молодые ловушки, которые еще не успели выработать пигментацию». В 1968 году школьники с острова Мэн, видимо, интуитивно прибегли к симпатической магии и тоже увидели «свежие молодые ловушки» в манящих листьях росянки. В год мира и любви местные подростки украли горшок с этим растением из краеведческого музея острова Мэн и совали листки в карманы своим пассиям[103].
Спустя семьдесят лет после того, как Эразм Дарвин пощекотал лоно Венеры соломинкой и увидел, как оно крепко схватило добычу, его внук Чарльз заинтересовался более благопристойными методами охоты родственницы Dionaea – росянки:
Летом 1860 года я был удивлен, обнаружив, какое большое количество насекомых было поймано листьями обыкновенной росянки (Drosera rotundifolia) на одном верещатнике в Сассексе. Я слыхал, что насекомые улавливаются таким образом, но более ничего не знал об этом предмете. Я собрал наудачу дюжину растений, на которых было пятьдесят шесть вполне распустившихся листьев; из них на тридцати одном оказались мертвые насекомые или остатки их… Многие растения, например липкие почки конского каштана (Aesculus hippocastanum), причиняют смерть насекомым, не получая от этого, насколько мы можем судить, никакой выгоды; но уже очень скоро стало очевидным, что Drosera превосходно приспособлена к специальной цели – к ловле насекомых, так что этот предмет показался [мне] вполне достойным исследования. Результаты оказались в высшей степени замечательными…[104]
Чарльз Дарвин был столь же одаренным писателем, сколь и ученым. В этом отрывке он расставляет декорации для расследования с искусством автора детективов, действие которых происходит в сельской глуши: в качестве задника – сонный пейзаж летних сассекских пустошей, загадочные трупы, признание полиции в полной растерянности и обещание, что вот-вот всплывут потрясающие улики. Труд «Насекомоядные растения», в котором далее идет речь о еще более кровожадной убийце-мухоловке, – настоящий триллер.
Росянка часто встречается в болотах и в сырых, поросших вереском низинах с кислой почвой, бедной питательными веществами. Самая примечательная ее черта – листья, которые, как заметил дедушка Эразм, круглой формы и сверху покрыты тонкими прозрачными ворсинками, на кончиках которых блестят капельки росы – «или щупальцами, как я буду называть их сообразно способу их действия», – пишет Чарльз. Это первая из множества аналогий с животным миром, которые он приводит в своей деконструкции ботанической плотоядности. Он сосчитал щупальца на 31 листе и установил, что их число колеблется от 130 до 260. «Каждая железка окружена крупной каплей чрезвычайно липкого выделения; эти-то капли своим блеском на солнце и снискали растению поэтическое [английское] название sun-dew [солнечная роса, русское – росянка]». В середине листа они короткие, по краям – длиннее (см. рис. 24 на цветной вклейке).
Вопрос, который возник у Дарвина, заключался в следующем. Если положить мелкий предмет на срединные ворсинки, они словно бы «сообщают двигательный импульс» ворсинкам по краям, и те медленно склоняются к центру и в конце концов плотно смыкаются на предмете. На полное смыкание уходит от часа до пяти, в зависимости от размеров предмета и его природы. Как же получается, что растительная ткань так целеустремленно движется, чтобы поймать насекомое, а затем переваривает его? Что приводит в движение весь механизм? Как передается по листу «двигательный импульс»?
В течение следующих месяцев, а возможно, и лет Дарвин провел поразительное количество экспериментов с растениями росянки и испытывал их чувствительность и аппетит. Он скармливает им насекомых, и живых, и мертвых (однако по мягкосердечию спасает почти пойманную мошку), а затем и содержимое собственной кладовой – крутое яйцо, ростбиф, молоко, сыр. Затем он переходит к осколкам стекла и хлопьям золы и к самым разнообразным химическим веществам. Он дует на листья и даже выкашливает на них мокроту, чтобы проверить, насколько широки гастрономические пристрастия росянки к органическим материалам. Он отрезает крошечные, тщательно отмеренные кусочки женских волос, «которые мне взвесил мистер Тренхам Рикс на превосходных весах в лаборатории на Джермин-стрит».
Выводы Дарвина были всесторонними и бесспорными. Живое насекомое как триггер действует лучше мертвого, поскольку оно бьется и нажимает на большее количество желёзок (так Дарвин называл клейкие кончики щупалец). Чтобы возбудить желёзку, достаточно дотронуться до нее три-четыре раза, и через некоторое время лист заворачивается внутрь, «как бы образуя временный желудок». Лист быстро отличает органическую материю от неорганической (для этого он применяет химическую обратную связь от пищеварительной системы, но это Дарвин не исследовал), но когда обнаруживает, к своему удовольствию, что добыча содержит азотистые вещества, начинает выделять пищеварительные соки. Дарвин подчеркивает, что они действуют точно так же, как желудочный сок человека, и хотя проделать химический анализ выделений не мог, выяснил, что в процессе пищеварения их кислотность повышается и они содержат какой-то аналог пепсина, поскольку способны растворять альбумин. «Следовательно, – заключает он, – налицо примечательный параллелизм между желёзками