В Кемпли, где на газоне на церковном дворе раскинулись островки нарциссов, и косилка бережно обходит их, мы поговорили со священником, который объяснил, что фермеры и садоводы считают, что это полезное дикорастущее растение, и обычай собирать их и продавать туристам парадоксальным образом помогает осознать ценность нарциссов и охранять их. Священник подозревал, что их раньше даже нарочно разводили. Зато теперь нарцисс стал цветком-тотемом здешних мест, и окаймленные нарциссами дорожки и тропинки «золотыми реками» текут по полям и лугам…
Знакомство с нарциссами было для Вордсворта и светским раутом. Пятнадцатого апреля 1802 года они с сестрой Дороти были в гостях у своих друзей Кларксонов в Юсмире близ Ульсуотера. Настроение у них было самое оживленное – они встретились после долгой разлуки, а Уильям к тому же предвкушал визит к невесте Мэри Хатчинсон, чтобы обсудить подробности приближающегося бракосочетания. После обеда брат с сестрой отправились пешком обратно в Грасмир – для тогдашних путников дорога в двадцать миль была обычной прогулкой. Вдруг поднялся страшный ветер, и Дороти пишет в дневнике, как они прятались под кустом дрока: «От ветра перехватило дыхание». Они прошли по западной окраине Ульсуотера, где «у дороги росло несколько первоцветов – кислица, анемон, фиалки без запаха, земляника и тот желтый цветочек, похожий на звезду, который миссис К. называет чистяком». Затем, проходя через лес позади Гоубарроу-парка, они увидели нарциссы. Сначала совсем немного и у самой воды. Дороти пишет:
Мы решили, что озеро вынесло семена на берег и так возникла эта маленькая колония. Однако дальше мы снова обнаружили нарциссы, все больше и больше, и наконец увидели из-под деревьев, что вдоль берега тянется длинная их полоса шириной примерно с широкую проселочную дорогу. Мне еще не доводилось видеть таких прекрасных нарциссов. Они росли среди замшелых валунов, теснились вокруг них, одни ложились на них усталыми головками, словно на подушку, а другие кружились, скакали, плясали и прямо-таки смеялись вместе с ветром, который перенес их через озеро[115].
Во всех этих «мы» ясно слышится бурный восторг Дороти от встречи с братом и от мысли, что озеро и в самом деле принесло семена цветов к их ногам и выстлало цветами их путь. Можно представить себе, что именно так они туда и попали, хотя дикие нарциссы, несомненно, с древних времен распространены по всей Камбрии. Первый справочник по местным растениям сообщает, что они росли в Озерном краю еще в 1690 году. Колония в Гоубарроу цветет и по сей день, и нарциссы растут вокруг замшелых валунов точно так же, как пишет Дороти. Однако, как видно по Глостерширу, в тех местах, где нарциссам привольно живется, они любят приключения. Интересно, что растения в Гоубарроу отличаются низкорослостью и напоминают нарциссы, растущие в Испании. Вероятно, когда-то, тысячи лет назад, они переплыли озеро побольше.
Уильям описал эту встречу с нарциссами лишь два года спустя. И ученые скептики и педанты (каким был в те дни и я), узнав, что Вордсворт черпал вдохновение в восторженном и подробном описании из дневника сестры, посчитали, что стихотворение «Нарциссы» по сравнению с дневником Дороти не просто выглядит как уголок поэзии из приходской газеты – в нем попросту написана неправда. В день встречи с нарциссами Уильям был, мягко говоря, не одинок. Но в этом-то и дело. Люси Ньюлин в своей блистательно-сочувственной монографии о творческом союзе Вордсвортов с подзаголовком «Весь мир друг в друге» (“All in Each Other”) реконструирует случай, благодаря которому могла появиться на свет эта поэма[116]. Уильям, Дороти и Мэри встретились и, скажем, беседуют после ужина, и что-то побуждает Дороти прочитать дневниковую запись о той апрельской прогулке. Это рассказ о случае, который с нежностью вспоминают и брат, и сестра, и Мэри тоже рада его послушать, поскольку, хотя в тот день ее с ними не было, именно она, согласно письмам Уильяма, помогла ему создать «две лучшие строчки» стихотворения – “They flash upon that inward eye / Which is the bliss of solitude”. «Нарциссы» – семейное творение. Лирический герой, «я», – не буквально Уильям, бродящий в одиночестве, томно прикрыв глаза ладонью, а, по выражению Люси Ньюлин, «лирическое высказывание как таковое». Мне это становится понятным, если представить себе, что это стихотворение – отправная точка классической романтической траектории: сначала нам дают абстрактное, эфирное представление о «природе», а затем оно внезапно низводится на землю, в реальность, и это достигается описанием веселого танца содружества цветов, где отражены теплые дружеские чувства, владевшие в тот день Уильямом и Дороти, которым было так уютно друг с другом.
Думаю, нарциссы золотого треугольника вернули на землю и меня, но не потому, что их оживленный танец меня подбодрил. Признаться, не помню, чтобы они вообще двигались. Вероятно, день был безветренный, но, думаю, причина не в этом. Думаю, что я наслаждался именно их укорененностью, их вегетативной любовью к родине. А еще они были прекрасными земными созданиями. Мы с Фрэн тщательно изучили все отличительные особенности цветов: сердцевина и венчик окрашены в разные оттенки желтого, шесть лепестков венчика образуют у сердцевины неглубокую чашечку. Мы отметили и гордую осанку цветков, и как стебли отклоняются друг от друга, как будто в готовом букетике, и как еле заметно серебрится нижняя сторона листа. Однако меня тронула даже не внешняя красота нарциссов, а их настоятельное вещественное присутствие. Я добавляю слово «вещественное», поскольку ни о каких духовных эманациях речь не идет – цветы просто есть, здесь и сейчас, они есть в том смысле, что «все на месте и все хорошо». Меня тронула их принадлежность этому краю и то, как люди способствуют их сохранности и процветанию – не как дерзкие селекционеры, хозяева природы, которые управляют жизнью цветов и разводят их, а как друзья и соседи, которые заботливо показывают нарциссам, где еще можно расти (и заодно не стесняются получить с них толику денег), и налаживают взаимовыгодное партнерство.
18. Об опылении. Незабудка Китса
Линней рассчитывал, что его система классификации растений согласно устройству их репродуктивных органов станет понятнее, если тычинки, мужские органы, называть «мужьями», а женские рыльца и пестики – «женами» или «невестами». Поэтому описание класса Enneandria звучит как «Девять мужчин в покоях одной невесты, с одной женщиной», а Adonis выглядит как настоящая оргия, в которой участвует по сотне представителей каждого пола. В результате он не просто не сумел выразить свою мысль – щепетильной публике XVIII века оказалось не по силам зрелище целого царства сексуальных и, хуже того, крайне распущенных растений. «Британская энциклопедия» клеймила Линнея: «Никак не ожидаешь натолкнуться в ботанической системе на отвратительные непристойные намеки». С ней горячо соглашался преподобный Ричард Полуэл. Его поэма “The Unsex’d Females” («Неженственные женщины») была стихотворной пародией на Дарвина, в которой он бичевал как безнравственные растения, так и вольномыслящих женщин. С особенной язвительностью он писал о Мэри Уолстонкрафт, женщине, которая самостоятельно получила образование, в 1792 году написала “A Vindication of the Rights of Woman” («В защиту прав женщин») и была скандально известна своими любовными похождениями: ее Полуэл уподобил классу Collinsonia – «два мужа в постели с одной женой», которая наслаждается «радостями ботаники»[117].
Насколько романтики представляли себе, как именно устроено взаимодействие растений с насекомыми, которое, как мы сейчас понимаем, представляет собой опосредованный половой акт? Очевидно, что они понимали, что эти два порядка водят тесную компанию, а в том, как цветок дарует пчеле нектар, видели богатую метафору – как и в сладком аромате и памяти, которые цветы дарят людям. Утонченная красота незабудки (по системе Линнея эти цветы относятся к классу «пятеро мужчин в постели с четырьмя женами»), завораживающая пристальность «взгляда» ее «глазка» – желтого колечка в центре венчика – сделала ее любимицей романтиков. В 1802 году Кольридж построил на этом образе стихотворение “The Keepsake” («Подарок на память»), где вспоминал о произошедшей три года назад встрече с темпераментной рыжеволосой Сарой Хатчинсон, старшей сестрой жены Вордсворта Мэри, и о вспыхнувшей между ними любви с первого взгляда:
И сколько ни блуждаю вдоль ручьев,
В прохладных рощах сколько ни скитаюсь,
Не встречу среди трав сапфиров россыпь –
Прелестные увяли незабудки[118].
Во второй строфе Кольридж представляет себе, как они с Сарой (которую он из уважения скрывает под именем Эммелины) уже женаты и она вышивает на шелке монограмму собственными волосами:
«Меж розой мускусной и незабудкой
Сверкало золотом любезное мне имя!»
В то время незабудку в Британии еще не принято было так называть, и поэт счел нужным добавить несколько педантичное примечание: «Одно из названий (достойное стать единственным) Myosotis Scorpioides palustris [незабудки болотной], цветка высотой от шести до двенадцати дюймов с голубыми лепестками и ярко-желтым глазком. Точно так же его называют по всей Германии (Vergissmein nicht) – и, полагаю, в Швеции и Дании».
Китс написал о незабудке в 1818 году и тоже упомянул о глазке. Он обменивался стихами со своим другом и коллегой-поэтом Джоном Рейнольдсом и в числе прочего писал о притягательности цвета глаз и о прелести голубого цвета. Голубой – простой, первобытный цвет, цвет отражения неба в море задолго до того, как возникла зелень жизни, – романтики считали самым трансцендентальным из всех цветов. Джон Рескин говорил: «Божество предписало голубому цвету быть источником вечного наслаждения» (современные опросы общественного мнения показывают, что так и есть: голубой цвет – верный кандидат на звание «самого любимого» цвета). Рейнольдс написал Китсу сонет под названием “Sweet Poets of the Antique Line” («Милые поэты, наследники древности»), который заканчивается строками «… Дороже темный цвет / В глазах, чем слабый отблеск гиацинта». На это Китс ответил сонетом с подзаголовком «Ответ» – одой цвету лепестков гиацинта. Воспев голубизну небес и воды, он заключает: